Завидую, что не я написал этот рассказ. Потому что в нем многое из того, что мог бы сказать сам о той поре жизни, что называется детством. Вадим Борисов это сделал и за меня и за всех нас, чье детство пришлось на шестидесятые годы, рожденных в СССР. На детство не просто в Советской стране, но и в одном со мной городе – Челябинске.

Вадим Борисов здесь родился и вырос. А потом закончил философский факультет в Свердловске, живет в Москве, защитил докторскую диссертацию по социологии в Уорикском Университете (Великобритания). А еще он постоянный автор многих песен, которые мы часто слышим на «Детском радио». Эти два дара – философа и поэта соединились в рассказе «Время Детства». С этим рассказом автор участвовал в Международном конкурсе "Русский Stil" в Германии.

- Поскольку пришлось очень сильно урезать рассказ, чтобы соответствовал короткому формату конкурса, я занял лишь 4-е место, и меня опубликовали в итоговом сборнике конкурса как дипломанта,- сообщил мне автор.

Мне кажется, что этот рассказ, все его содержание и атмосфера – для русского читателя. Он ностальгический по своей сути, а ностальгия – чувство созидательное и доброе.

Наверное, если будет собираться когда-то сборник рассказов о детстве в шестидесятые годы, то это произведение экс-челябинца должно найти в нем свое место. Рядом с «Денискиными рассказами», например.

- Жизнь – это время, в ходе которого мечты о будущем постепенно сменяются воспоминаниями о прошедшем. А время, оно какое-то непонятное. То, что еще совсем недавно казалось далеким завтра, сегодня уже почти забытое вчера, - это из рассказа Вадима Борисова.

Прочитал я произведение нашего земляка накануне Нового года. Пользуясь случаем, хочу предложить фрагменты из «Времени Детства», тем более, что там присутствует и предчувствие Нового года, а на дворе только –только закончился Стары Новый год… Еогда все мы живем еще мечтами о том, что должно произойти и случиться в этом году. А детство – как раз такая пора. Надежды и мечты. Как ожидание Нового года.

Не случайно последние строчки рассказа звучат так: «Скоро Новый Год, - последний праздник, в котором сохранилась сказка. С запахом ёлки и мандаринов. Мы вытаскиваем с пыльных антресолей коробку со старыми ёлочными игрушками. И Господь снова заводит свои часы. Я держу в руках заметенную снегом хрупкую стеклянную избушку с настенными часами. А на них – Время Детства – без пяти двенадцать…».

Сергей Белковский

 

А теперь – короткие фрагменты из «Времени детства» Вадима Борисова

Все мы были космонавтами, пока не обросли земными связями

Детство, раннее детство, не знающее смерти и не помышляющее о том, что всё это временно. Что целый мир вокруг - не навсегда. Рядом мама и папа, и жизнь такая радостная и солнечная. Но среди всего этого таится какая-то опасность. Никто о ней не говорит, но неугомонный маленький ангел чувствует, что она есть. «– А прабабушка в этой квартире жила? А чего умерла? А она на небе?» Так раннее утро не знает о том, что день завершится закатом, и мир погрузится во тьму. И детство упорно сопротивляется самой мысли о неизбежном конце. И верит в чудо!

А взрослые так привыкли к повседневным чудесам, что даже их не замечают. Они всё ожидают какого-то волшебства, не замечая, что сама наша жизнь, каждого из нас – это Чудо! Ничего не было – и вдруг появился Человек! Из ничего. Из Любви и соития двух содрогающихся половинок. И потом вдруг – тест на беременность даёт положительную реакцию; спустя еще какое-то время – результаты УЗИ – малюсенький человечек ростом 7,8 мм, через мгновение жизни кричащий о своём рождении. Новая жизнь – из ничего. Это ли не Чудо? Все живущие на планете – это ли не Чудо? А мы всё ждем еще каких-то доказательств, каких-то фокусов, которые должны доказать существование чего-то сверхъестественного. Ты только подумай, как это? – вот этот мир был, а тебя еще не было? «– А когда я еще не родился, где я был? В животике?» И как объяснить, что тебя еще не было вообще? А родители даже не знали друг друга.

Детство. Рождение из Вселенной материнской утробы в новый Космос, где совершенно всё - неизвестное. Где ребенок никого не знает, ничего не может и не умеет, где единственная точка опоры – материнская грудь, которая и кормит, и баюкает, и приносит успокоение всем страхам от неизвестности. Мамина грудь – единственное, что знает вышедший в открытый космос маленький человечек. Единственное, во что ребенок вцепляется руками и зубами. Впрочем, и зубов еще нет. С каждым последующим днем и месяцем, и годом он словно вбивает колышки вокруг, расширяя свой мир, своё пространство. Через родной язык, через общение с людьми и животными, через путешествия по двору и огороду, по селу и городу, превращая неизвестный Космос в своё жизненное пространство. Мы все прошли через это. Мы все были космонавтами, пока не обросли земными связями.

ххх

Значит, в голове есть полочки. Вы не смейтесь, это точно

У каждого в жизни есть самое первое воспоминание. До этого была темнота, а потом вдруг луч солнца упал, и ты увидел что-то яркое в пространстве. Щёлк! И это как фотография – навсегда в твоей памяти. У каждого - своя. И ты живешь, а в душе у тебя, как в кармане, детская фотография. На которой ты. На которой я.

Мои первые воспоминания – зимние, холодные. Скрипящий под валенками снег. Обжигающий мороз. Пронизывающий ветер. Иней от дыхания - на шарфе, узлом завязанном за спиной. Шарф колючий, бабушка связала его из овечьей шерсти. Сама пряла шерсть. Я помню ее веретено и прялку. Это тоже сказочные воспоминания детства. Потом я видел такие только в музеях и советских мультфильмах. Мама купила елочные игрушки и сунула мне одну в руки. И мы едем по тротуару. Вернее, мама тянет на веревке мои санки. Это под ее валенками скрипит снег. Валенки подшивал дед, дрожащими руками тыкая в подошву шилом и матюкаясь. Я вижу только мамину спину в черном пальто, вокруг – высокие сугробы. Именно высокие, потому что мы идем по узкой расчищенной тропке, а они возвышаются над головой. А я почти лежу в санках и смотрю на зажатую в варежках елочную игрушку – хрупкую стеклянную избушку, заметенную снегом, на одной из стен которой – настенные часы, а на часах стрелки показывают без пяти двенадцать. Мама сказала, это значит, что скоро Новый год.

А дома были гости, и я всем показывал эту игрушку. И подробно всем рассказал, какие на моей избушке красивые часы и какое время они показывают.

- Без пяти двенадцать, говоришь? – насмешливо щурясь, произнес дядя Коля, - Хорошо, что не на полшестого. Все почему-то громко засмеялись. А я не понял, над чем они смеются, я ведь в цифрах еще плохо разбирался и не знал, сколько на самом деле времени показывают часы.

Время, оно какое-то непонятное. Раньше я был чуть-чуть маленький, а потом чуть-чуть вырос. Я точно знаю, что мне четыре с половиной года. И скоро будет пять, а потом шесть, а потом семь и даже десять. А, вот, как понять, когда мы пойдем в музыкальный театр, я не могу. Когда я проснулся, мама сказала: «- Мы пойдем в театр завтра». А когда я опять проснулся, она сказала: «- Мы идем в театр сегодня». Я спросил: «- Ты же говорила «завтра»? А она мне: «- Я же это тебе вчера говорила». Как это можно запомнить? Или, вот, например, сейчас ночь? «– Ночь», - отвечает мама. «– А потом будет осень?» А мама в ответ смеется. Хотя для меня это все очень серьезно. Мама говорит, что у меня путаница в голове, но со временем все разложится по полочкам. Значит, в голове есть полочки. Вы не смейтесь, это точно.

Вот, я открываю сейчас свою память – это такой шкафчик, на котором нарисована божья коровка – у меня такой шкафчик есть в детском саду. Что я вижу? Я жил в большом городе, но в так называемом частном секторе. «Горячая вода» - прочерк. Удобства - во дворе. Баня - через улицу. Телевизор - у соседей. Весной - своя редиска на грядке. И кусты красной смородины. Поселок Плановый по укладу жизни мало чем отличался от любого села или деревни. Только люди, жившие здесь, работали не в колхозе, а на Челябинском тракторном заводе. И выпускали танки. Ну, и еще трактора. Но на основе танковых корпусов. На тот случай, «если завтра война…»

Я описываю те условия, и, оценивая из сегодняшнего дня, думаю: Кошмар! Это не жизнь, это борьба с трудностями. А включаю память, - и такой яркий свет оттуда! Из самого детства! Обычные условия. Я в них родился. И для меня они были нормальными. Нормально было! Даже не так. Было просто классно! Хотя и этим словом я тогда не пользовался. Я был маленьким ангелом. И весь мир для меня был просто «ах!». И солнышко прямо над головой. И добрые дяди и тети… в основном. И улыбки со всех сторон. И музыка в ЦПКиО им. Гагарина.

ххх

«Не плачь, ты же мальчик»

Впервые узнав от друзей, как родители меня сотворили, не поверил. Как такое могло быть, чтобы взрослые люди (отцу на момент моего рождения было 20 лет, матери – 21 год) занимались такими делами! Не может быть! Не верил я, правда, и в сказки про детей из магазина или найденных в капусте. Некоторый свет на таинство рождения пытался пролить вечно пьяный сосед дядя Вася, мудро изрекая с поднятым кверху скрюченным пальцем: «Весь народ - из одних ворот». Мне это было непонятно. Что за ворота такие? При этом грела спасительная мысль: как же они меня хотели, раз решились на такое!

Полового воспитания у нас не было и в помине. «Не плачь, ты же мальчик». Этим, пожалуй, все заканчивалось. В детском садике, насколько помню, был один туалет на всю группу, а, вот, в какой очередности мы туда ходили, это не запечатлелось. Но в саду я пробыл недолго, так как все время плакал и рвался на волю. Там надо было все делать по команде, вместе. А мне нравилось сидеть одному дома или носиться с друзьями и подружками на улице. Причем, вспоминаю, что подруг у меня уже тогда было гораздо больше, чем друзей. С ними интересней. В крайнем случае, можно было поиграть в больницу и узнать для себя много нового. Так что нельзя сказать, что анатомию женского тела я учил «вслепую». Но узнать об этом от взрослых как-то так и не удалось. Поэтому, пользуясь случаем, хочу, наконец, сказать: спасибо вам, мои далекие детские подружки.

В то невинное время я не знал, что такое половая самоидентификация, но интуитивно чувствовал, что некоторые предметы туалета идут вразрез с мальчиковыми понятиями. Трудней всего было противостоять натиску взрослых, которые в условиях дефицита не особенно задумывались о том, во что одеть ребенка. Конкретным воплощением этого вселенского унижения были для меня светло-коричневые нитяные чулки, теряющие форму после первой стрики. Чулки! Мальчику! До сих пор помню, что нужно было надевать специальный пояс, чтобы прицеплять чулки к идущим от него резинкам. Что интересно, гораздо позже меня стал интересовать и даже возбуждать этот предмет и женщины именно в чулках, а не в колготках. А в то время это вызывало слезы отчаяния, когда перед выходом в темное зимнее утро меня втискивали в чулки и вели в детский сад. Один из примеров унижения, который я пронес через всю жизнь.

Когда мне исполнилось 5 лет, двум моим любимым теткам было по 17. Обычно говорят, что в этом возрасте дети еще ничего не понимают. А я вспоминаю те свои детские ощущения и с высоты сегодняшнего дня могу сказать о том себе в третьем лице: это был пытливый мальчик в стране без секса. Меня волновали не подружки-ровесницы, а именно они, молодые, расцветающие. Но, как я ни пытался «что-нибудь» увидеть, обе мои юные тетки были, в отличие от меня, раздолбая, целомудренно воспитаны, очень умело «шифровались», о чем у меня осталось даже некоторое сожаление. Детская память цепкая; она сохранила бы их красоту. А в их наливающихся соком девичьих телах таилось для меня какое-то волшебство и просто магнетическое притяжение.

ххх

Первые воспоминания - как первый вагон в поезде

Но всё это потом, а в пять лет вокруг – солнечный свет, впереди – бесконечная жизнь. И праздник, которого ждал целый год – День Рождения! Уже через пару месяцев после четвертого дня рождения я стал постепенно набавлять себе возраст, подчеркивая, что мне не четыре, а четыре с половиной. И вот, наконец, пять! Я проснулся, как всегда, рано и побежал к холодильнику. А там – любимый торт «Полёт», который папа откуда-то всегда умудрялся достать раз в год, как раз перед моим днем рождения. От одной из загогулинок безе я незаметно, как мне казалось, отломил верхушку, засунул ее в рот и довольный поспешил к родителям.

Папа с мамой уже встали, и по их виду было ясно, что они не забыли о моем дне рождения и приготовили мне какой-то подарок. Мама прямо вся светилась и была такая нарядная. Папа обнял меня и сказал: «- Вот ты у нас и вырос, сынулька! А у нас для тебя подарочек».

Я отвернулся к стене и закрыл руками глаза. Мама зашуршала у меня за спиной бумагой, разворачивая подарок.

- Сюрприз!

Я повернулся посмотреть, что там за подарочек и вдруг – словно молния вспыхнула и погасла – мама как-то сразу постарела. Мои дочери подскочили и поздравляют меня с каким-то праздником. Наверное, очередной день рождения. А папа умер давным-давно, когда мне было всего шестнадцать… И воспоминаний много-много. Было разное. Ведь целая жизнь прошла.

Жизнь – это время, в ходе которого мечты о будущем постепенно сменяются воспоминаниями о прошедшем. А время, оно какое-то непонятное. То, что еще совсем недавно казалось далеким завтра, сегодня уже почти забытое вчера. Я с возмущением это говорю, а мама смотрит на меня и тихо улыбается. Может, она вспоминает, как объясняла мне в детстве, чем отличается вчера от сегодня и от завтра. Время то течет невыносимо медленно, то летит так, что не за ним не успеешь. Взять, например, сорок лет. Если ты смотришь на сорок лет вперед, то кажется, что это очень долго – целая жизнь впереди. Помню в детстве я представлял, что в 2000-м году я буду жить в каком-то будущем фантастическом мире. А посмотришь сейчас на сорок лет назад, и все прожитые годы как будто спрессованы в одно мгновение, и всё помню так, как будто это было вчера. И такое чувство, что нет ни прошлого, ни будущего, а вся жизнь – одновременна, и все эти годы – как одно мгновение. Это, - как будто лепишь куличики в песочнице. Постучал лопаткой по формочке и поднимаешь ее. Нижнюю часть ты уже видишь – это прошлое, а верхняя еще не появилась, но она там уже есть в настоящем, просто мы ее еще не видим. Так и жизнь, прошлая, настоящая и будущая, она вся уже здесь. И судьба уже постучала лопаткой по голове, чтобы там всё спрессовалось и «правильно» оформилось. И так до самого конца, когда опять придут с лопатой, чтобы проводить тебя в последний путь.

Первые воспоминания, это как первый вагон в поезде. Поезд тронулся и только вагоны мелькают: детство, юность, первая любовь, рождение первой дочери, второй, третьей. Дети родились, выросли и разъехались. И только на праздники, редко-редко когда вся моя семья собирается в полном составе.

Скоро Новый Год, - последний праздник, в котором сохранилась сказка. С запахом ёлки и мандаринов. Мы вытаскиваем с пыльных антресолей коробку со старыми ёлочными игрушками. И Господь снова заводит свои часы. Я держу в руках заметенную снегом хрупкую стеклянную избушку с настенными часами. А на них – Время Детства – без пяти двенадцать…

Иллюстрации из семейного альбома Сергея Белковского, сделаны были во дворе детства его отцом, Владимиром Белковским. Они часто публиковались в газетах и журналах того времени и стали символами детства шестидесятых, рожденных в СССР.