И вновь о Высоцком, о человеке-самородке, редком мастере поэтического слуха и слова, написавшем в своем ХХ веке:

В истории искать примеры надо –

Был на Руси такой же человек…

Звучит как автохарактеристика. А примеры в поисках самовыражения он искал прежде всего в русской классике: у Пушкина, Блока, Клюева, Есенина…

«Лукоморья больше нет…»

Вплотную к Пушкину Высоцкий подошел в 1967 году, когда написал цикл своих антисказок-баллад, одна из которых так и называлась: «Лукоморья больше нет…». Оттолкнувшись от хрестоматийных пушкинских поэм «Руслан и Людмила» и «Сказка о царе Салтане…» про «дуб зеленый», «златую цепь», «кота ученого» вкупе с лешим и тридцатью тремя богатырями, наш новоявленный пиит-современник спустя полтора века после классика взорвал «праздную тишину» послушной лиры, представив «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой» в неожиданном свете и повороте сказочных персонажей. Сюжет этой антисказки-притчи у всех на слуху, но итог долгой присказки Высоцкого стоит напомнить:

Так что, значит, не секрет:

Лукоморья больше нет.

Все, о чем писал поэт, – это бред.

Ну-ка, расступись, тоска,

Душу мне не рань.

Раз уж это присказка –

Значит, дело дрянь.

Вот этот финал и рефрен-припев: «Ты уймись, уймись, тоска у меня в груди!» – и есть время Высоцкого, его отражение как бы в сказочной, условной форме. Гамлетовские философские рефлексии на сцене Таганки были еще впереди, но в реальной жизни они уже терзали душу «опального стрелка», начинавшего воевать со «всякой нечистью» в окружающих «заповедных и дремучих страшных Муромских лесах».

Перемешав, словно лото, все знаки и понятия, соединив, казалось бы, несоединимое, пушкинское слово с советской действительностью эпохи развитого застоя (Лукоморье и торгсин, добрый молодец и жлоб, ратный подвиг и перегар на гектар, бородатый Черномор – лукоморский первый вор), Высоцкий-поэт все вывернул наизнанку и одновременно нарисовал законченную картину нашей тогдашней жизни эпохи Хрущева и Брежнева – этаких «дядек морских» советской эпохи. Прочитав подобную сказку-быль, невольно согласишься: «Лукоморья больше нет…». Украли, изничтожили светлую сказку пушкинских времен.

До этой сказки Высоцкий пристрелялся к теме, написав пробное сатирическое стихотворение, но это был  всего лишь эскиз:

Бывало, Пушкина читал всю ночь до зорь я –

Про дуб зеленый и про цепь златую там.

И вот сейчас я нахожусь у Лукоморья,

Командированный по пушкинским местам.

Мед и пиво предпочел зелью приворотному,

Хоть у Пушкина прочел:«Не попало в рот ему…»

……………………………………………………….

Лежали банки на невидимой дорожке,

А изб на ножках – здесь не видели таких.

Попались две худые мартовские кошки,

Просил попеть, но результатов никаких.

«Я гений, прочь сомненья»

Отыграв сюжет «Лукоморья», Высоцкий вновь, буквально впрямую, обращается к Музе великого Пушкина («Посещение Музы, или Песенка плагиатора»):

Меня сегодня Муза посетила,–

Немного посидела и ушла!

………………………………..

И все же мне досадно, одиноко –

Ведь эта Муза – люди подтвердят! –

Засиживалась сутками у Блока,

У Пушкина жила не выходя.

Рассказав с печалью и иронией о посещении Музы, поэт вдруг находит две строки (но каких!), оставшихся ему на память:

Вот две строки – я гений, прочь сомненья,

Даешь восторги, лавры и цветы:

«Я помню это чудное мгновенье,

Когда передо мной явилась ты!»

Хотя бы так, но приблизиться к бессмертной поэзии – во всякой шутке есть доля скрытой правды…

Но вот другой взгляд на судьбу поэтов – песня-притча «О фатальных датах и цифрах» («Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт…»). И вновь в центре – Пушкин:

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, –

Вот и сейчас – как холодом подуло:

Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль…

Примеры обращения Высоцкого к Пушкину можно и дальше продолжать, взять хотя бы такие легкие строки Высоцкого, где все построено на игре слов и смысла:

Никогда не тянись за деньгами.

Если ж ты, проигравши, поник –

Как у Пушкина в «Пиковой даме»,

Ты останешься с дамою пик.

Лучшие свои стихи и песни Высоцкий написал на протяжении 15 лет (1964 – 1979). За эти годы он виртуозно овладел словом, высекая скрытый смысл из резкого столкновения высокого звучания с элементарной банальностью, плюс близость к фольклору и необычайная легкость стиха, который он, как образ, мог мять, деформировать и вновь возвращать чудесным образом в его классическое состояние. Прямо скажу, ничего подобного в отечественной (да и мировой!) словесности не бывало. По существу, Высоцкий был коллективным автором лучших образцов русской и мировой культуры (литературы) в лице П. Ершова, А. Толстого, М. Салтыкова-Щедрина, В. Гаршина, Л. Андреева, А. Блока, Н. Гумилева, Н. Клюева, С. Есенина, А. Платонова. И с другой стороны – это был русский Вийон (со смысловыми отсылками к Свифту, Рабле, Беранже). А интуитивное влечение к Пушкину лишь подчеркивало и усиливало дар Высоцкого, который он сознательно иной раз снижал (играл на понижение в угоду зрителю-слушателю), пытаясь умерить накал страстей, слов, густоту образов, метафор и рифм, где все было всегда точно подогнано, как оружейный затвор…

Угорю я, и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

«Вдоль обрыва по-над пропастью»

И еще один автор входил в орбиту словесной стихии Владимира Высоцкого – это П. Мельников (Андрей Печерский). Именно его дилогия «В лесах» и «На горах», в которой ярко и широко представлена жизнь старообрядческого Заволжья и Нагорья XIX века, вдохновила Высоцкого на написание песни-баллады «Кони привередливые». А сподвигнул его на это профессор Литературного института Михаил Павлович Еремин (мой друг и педагог), большой специалист по истории русской литературы, автор многочисленных работ о Грибоедове, Пушкине, Писемском. В конце 1970-х годов он выпустил под своей редакцией собрание сочинений Мельникова-Печерского в восьми томах, которое и подарил Высоцкому, а тот в ответ отдарился парижским диском своих песен. М. Еремин был другом театра и членом художественного совета, поэтому Высоцкий иногда советовался с ним, показывая свои новые стихи.

В мельниковской прозе Владимира Семеновича поразила сцена ночной погони «вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю…». И, конечно, мотив из Аполлона Григорьева, которого Высоцкий почитал и даже написал несколько вариантов «Цыганочки». Обо всем этом мне рассказывал Еремин в наших долгих разговорах на кафедре русской литературы в Литинституте. Памятуя, что Еремин читает курс по Пушкину, Высоцкий показал ему и свое заветное стихотворение «Памятник», которое старик Еремин не понял и раскритиковал Высоцкого за подражание Пушкину. Позднее, после смерти поэта, он сокрушался по этому поводу, но… былого не вернешь: «иных уж нет, а те далече»…

«Не поставят мне памятник в сквере»

А между тем «Памятник» Высоцкого в высшей степени показателен, ибо в нем он продолжил давнюю традицию русской поэзии, которую вели Ломоносов, Державин, Пушкин, Ахматова, Маяковский, Есенин от главного истока – от од Горация. Еще в 1962 году ранний Высоцкий впервые затронул эту тему в песне-монологе:

Не поставят мне памятник в сквере

Где-нибудь у Петровских ворот.

Даже место указал. Удивительное прозрение, но именно там, на Петровке в Москве, и поставлен ему памятник в полный рост. Несколько лет назад, на заре июльского дня, я наблюдал, как солнце всходит над этим памятником, было впечатление, что Высоцкий держит светило в руках…

Тема монумента проходила и в других стихах поэта, но его поздний «Памятник» – это прежде всего протест, когда поэт боится быть обуженным привычными мерками (голос иноходца и здесь прорвался!), «оказаться всех мертвых мертвей» (в противовес цитате: «живее всех живых»):

Не стряхнуть мне гранитного мяса

И не вытащить из постамента

Ахиллесову эту пяту…

И опять он все предвидел:

И с меня, когда взял я да умер,

Живо маску посмертную сняли

Расторопные члены семьи…

И было все: «крепко сбитый литой монумент при огромном скопленье народа» и «бодрое пенье с намагниченных лент»… Но мы-то знаем – эти банальности не для Высоцкого-поэта, он въяве напомнил толпе о грозном пушкинском «каменном госте»:

Командора шаги злы и гулки.

Я решил: как во времени оном –

Не пройтись ли, по плитам звеня? –

И шарахнулись толпы в проулки,

Когда вынул я ногу со стоном

И осыпались камни с меня.

И апофеоз свободы:

Из разодранных рупоров все же

Прохрипел я похоже: «Живой!».

Да, ушел поэт, приспело его время, как он сам сказал напоследок, добавив при этом: «Пророков нет в отечестве своем, – но и в других отечествах не густо». Вот вам и «прерванный полет», когда «с ноты до, но не допел ее, не до…».

И вдруг признание еще одного пушкинского героя из «Маленьких трагедий» – председателя Вальсингама:

Мне странная нашла охота к рифмам

Впервые в жизни! Слушайте ж меня:

Охриплый голос мой приличен песне.

Чей это голос: Пушкина или Высоцкого?..

«Проведите, проведите меня к нему»

Впервые Владимира Высоцкого я увидел в театре на Таганке в октябре 1968 года, было ему тогда 30 лет. А сегодня мы отмечаем его 80-летие. Невозможно представить…

Шел спектакль «Пугачев» по известной поэме С. Есенина. Помню, с каким трудом, изрядно промокнув под холодным осенним дождем, мне все же удалось попасть в театр. Более того, в тот вечер я записал на пленку монолог Хлопуши-Высоцкого. На сцене – крутой помост, у подножия которого – плаха с топорами (образ из песен Высоцкого). И вдруг там, наверху, под самым колоколом появился, возник из мрака молодой мятежный каторжник Хлопуша, выкрикивая свой бурный монолог: «Сумасшедшая, бешеная кровавая муть! Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?.. Проведите, проведите меня к нему, я хочу видеть этого человека!».

Позднее, в 1977 году, когда я рецензировал пьесы в литчасти Таганки в пору преддипломной практики, а мой диплом был посвящен истории театра и его основателю Юрию Петровичу Любимову, с которым я общался еще многие годы, – так вот в те годы я буквально варился в атмосфере этого легендарного театра, где бывала вся Москва и вся страна, а Высоцкого приходили приветствовать на служебный подъезд целые делегации моряков, спортсменов, даже пионерский отряд как-то пришел… Кто-то просил автограф, а кто-то, путая его с эстрадником, спрашивал, как он относится к песням Ободзинского…

 

Пластинка с дарственной надписью

От тех лет у меня сохранились афиши театра, подписанные Любимовым и Высоцким, и пластинка «Кони привередливые» с дарственной надписью автора (1976). А последний раз Владимира Семеновича я видел в апреле 1980 года на прогоне спектакля «Преступление и наказание» по Достоевскому, в котором он сыграл роль Свидригайлова. Потом было бурное обсуждение на художественном совете, где Высоцкий кратко, но емко сказал свое слово, вспомнив и Шекспира. Думаю, что гамлетовская интонация не оставляла его и в работе над Ф. Достоевским, и над киноролью (последней) Дон Гуана в «Маленьких трагедиях» А. Пушкина.

Но впервые я открыл для себя Высоцкого, как и многие, в фильме «Вертикаль» – его «Прощание с горами» («В суету городов и в потоки машин…») поразило своей эпичностью, четкостью ритма и слога, удивительной мелодией. Это был 1967 год. Я тогда работал на ЧТЗ и, конечно, никогда не думал, что год спустя увижу автора этой песни. В то время в Челябинске жил известный собиратель бардовской песни Анатолий Кикензон, с которым я долгие годы дружил. Так вот, он открыл мне другие песни Высоцкого: «Нейтральная полоса», «Татуировка», «Наводчица» («Нинка с Ордынки»), «Штрафные батальоны», «Все ушли на фронт», «Бал-маскарад», «Братские могилы», «Песня о звездах», «Попутчик». Анатолий по многу раз прокручивал те грубые пленки на своем студийном «Днепре» и подолгу слушал их. На мой вопрос, почему он так часто слушает песни Высоцкого, отвечал: «Ловлю нюансы…».

Эти слова я запомнил, ибо весь Высоцкий, как и всякий большой художник, в нюансах. В его песнях двойное-тройное дно, там столько зашифровано, что специалисты-текстологи до сих пор не могут разобраться, достаточно вспомнить цикл «страшных» сказок и «Лукоморье». А чем плоха (прошу прощения за тавтологию) давняя «Пародия на плохой детектив» и его персонажи: «под английским псевдонимом мистер Джон Ланкастер Пек» и его антипод «чекист, майор разведки и прекрасный семьянин». Эта «пародия» и поныне злободневна в свете взаимоотношений между Россией и Британским королевством…

«С уважением! Высоцкий»

На протяжении 20 лет (1960 – 1980) поэтический пример Пушкина сопровождал Высоцкого, начиная со студенческой поры в Школе-студии МХАТ. Во многих песнях поэта-барда слышны отзвуки пушкинских произведений: «Сказка о попе и работнике его Балде», «Сказка о царе Салтане», «Руслан и Людмила», «Медный всадник», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость», «Пир во время чумы»… А еще была пушкинская проза. Для Высоцкого Пушкин был - имя-символ. Основной корпус его стихов и песен наполнен именами мировой культуры, во главе которых – Пушкин (из всех имен Высоцкий всегда выделял имя Саша, перечитайте его «Роман о девочках»). Думаю, что со временем все филологическое и лингвистическое многообразие художественного наследия Высоцкого будет отражено в толковом и частотном словаре языка поэта-барда, подобно вышедшим словарям языка Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Фета, Клюева, Есенина…

В 1966 году на съемках фильма «Вертикаль» в горах Домбая Владимир Семенович сделал на фотографии с горным пейзажем несколько неожиданную, но логичную для окружающих его условий надпись: «Кавказ предо мною – один в вышине, Пушкину от Высоцкого! С уважением! Высоцкий».

Что-то проснулось в нем в тот момент от взгляда на величавую красоту белого безмолвия («Лучше гор могут быть только горы…»): то ли хрестоматийно-книжное, усвоенное еще со школы, то ли внутреннее ощущение близкой, вне времени, личной сопричастности поэтическому слову классика и вековой классической природе…

«Когда не до размеров, не до рифм»

Размышляя о Высоцком, слушая в записи живое дыхание его голоса сквозь гитарный перебор, все время как бы за кадром, на втором плане, слышится пушкинская легкая сказочная подсказка о Певце-корабельщике с того самого кораблика, что «бежит себе в волнах на поднятых парусах мимо острова крутого, мимо города большого». И вот кораблик в гостях у князя Гвидона:

«Чем вы, гости, торг ведете

И куда теперь плывете?»

Корабельщики в ответ:

«Мы объехали весь свет…»

Все концы земли измерив, въяве и мысленно, Высоцкий, вероятно, ощущал себя таким путешествующим в пространстве Поэтом-корабельщиком, сказителем простых, но вечных истин. Да и образ морской стихии («Парус! Порвали парус!..»), образ корабля, как «надводной обители» («И ушли корабли – мои братья, мой флот», «Киль, как старый неровный гитаровый гриф») постоянно присутствуют в морском поэтическом цикле песен-баллад Владимира Высоцкого:

Разомкните ряды, все же мы – корабли,

Всем нам хватит воды, всем нам хватит земли –

Этой обетованной, желанной,

И колумбовой, и магелланной…

Высоцкий – настоящий корабельщик-кормчий, умело управляющий своим парусником среди морской стихии. Здесь он эпичен, грандиозен, земная материя его тяготит, он все время стремится в открытое море-океан:

Когда я спотыкаюсь на стихах,

Когда не до размеров, не до рифм, 

Тогда друзьям пою о моряках,

До белых пальцев стискивая гриф.

…………………………………..

Всем делам моим на суше вопреки

И назло моим заботам на земле

Вы возьмите меня в море, моряки,

Я все вахты отстою на корабле!

«В гости к Богу не бывает опозданий»

Постоянно погружаясь в стихию старой сказки, эпохи Возрождения, в далекое историческое прошлое, Высоцкий предугадывал будущее, конфигурируя его очертания («Я вам расскажу про то, что будет…»). Умирая, он находил в себе силы для воскрешения («Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий…»), формируя, а точнее формуя отливку мысли на чистом листе бумаги и в своей многомерной жизни-бытии собственную философию общего дела. Две клинические смерти вплотную приблизили его к заповедной мысли о вещих снах-пророчествах, тайных предсказаниях, о переселении душ, о чем он и высказался в своих песенных притчах («Песня о вещем Олеге», «Песня о вещей Кассандре», «Песенка о переселении душ», «Веселая покойницкая», «Прерванный полет», «История болезни», «Песня о судьбе», «Райские яблоки», «Мой черный человек в костюме сером…», «Мне судьба – до последней черты, до креста», «И снизу лед, и сверху – маюсь между…»). Тема смерти проходит сквозной линией в последнее десятилетие жизни поэта-барда. Поднимал он ту тему до фантасмагории, прямо перекликаясь с пушкинским «Гробовщиком» из «Повестей Ивана Петровича Белкина».

Символичны и реалии таганского бытия Высоцкого-актера: частенько, особенно по молодости, он с сотоварищами по театру посещал близлежащее кафе-рюмочную, которое в народе называли «Гробики». Там двери в двери располагался магазин ритуальных услуг, где в витрине всегда были выставлены гробы с венками (я хорошо помню эту жуткую витрину близ театра, в стенах которого я провел 12 счастливых лет – с 1968 по 1980 год. Именно в те годы я почти ежедневно встречался с Владимиром Высоцким и Юрием Любимовым. До конца своих дней Высоцкий проходил и проезжал мимо той витрины – да и то сказать, «чем ремесло мое нечестнее прочих? Разве гробовщик брат палачу?» (А. Пушкин).

«Тоже кошусь на века…»

Кто много зрит, тому многое дано. Конечно, Высоцкий понимал свое предназначение, как это понимали и те, кто окружал его. Еще в 1966 году известный драматург Н. Эрдман (кстати, друг театра, сопостановщик спектакля «Пугачев») на одной из репетиций сказал Юрию Любимову: «А ведь у тебя в театре растет гений», - показав глазами на молодого Высоцкого. Но Любимов не очень внял этим провидческим словам (думаю, что он так и не понял до конца масштаб эпической личности поэта-актера. Что ж, «большое видится на расстоянии», как говорил мудрый Есенин).

На одной из репетиций между Эрдманом и Высоцким произошел такой диалог:

Высоцкий: Николай Робертович, а вы пишите что-нибудь сейчас – сценарий, пьесу там или прозу?

Эрдман: А в-вы, Володя? (он немного заикался. – А. К.).

Высоцкий: Я пишу. Только на магнитофоны. 

Эрдман: А я, В-Володя, – на века…

Высоцкий: Да и я, в общем-то, Николай Робертович, тоже кошусь на эти в-века (подыграл в интонации. – А. К.).

Эрдман: К-коситесь, В-Володя, коситесь, у вас получается…

Так частный разговор мастеров слова обрел силу символического звучания.

«Мне есть что спеть, представ перед Всевышним»

…Москва, начало июля 1980 года. Центральное телевидение показывает премьеру сериала М. Швейцера по мотивам пушкинских «Маленьких трагедий». В сценах «Каменного гостя» роль Дон Гуана исполняет Владимир Высоцкий. Он еще успел увидеть этот фильм-спектакль, прожив свою последнюю роль с отчаянным напором искупительной жертвы. Как и предсказывал пушкинский персонаж, Каменный гость пришел за ним «в июле… ночью». Предчувствуя скорое пожатье «тяжелой каменной десницы», Высоцкий пишет такие строки:

И снизу лед, и сверху, – маюсь между.

Пробить ли верх иль пробуравить низ?

Конечно, всплыть и не терять надежду,

А там – за дело, в ожиданьи виз.

Лед надо мною – надломись и тресни!

Я весь в поту, как пахарь от сохи.

Вернусь к тебе, как корабли из песни,

Все помня, даже старые стихи.

Мне меньше полувека – сорок с лишним.

Я жив тобой и Господом храним.

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед Ним.

Эти последние строки-завещание он посвятил Марине Влади – своей Доне Анне.

Летом 1971 года Высоцкий вместе с Мариной Влади отдыхал на Черном море, совершив плавание на пассажирском теплоходе «Шота Руставели». Капитан А. Назаренко и экипаж создали звездной паре все условия. Но поэт и здесь нашел свою тему с пушкинским отзвуком:

Кто-то подал строителям мудрый совет –

Создавать поэтический флот.

И теперь Руставели – не просто поэт,

«Руставели» – большой пароход.

……………………………………

Непохожих поэтов сравнить нелегко,

В разный срок отдавали концы

Руставели с Шевченко и Пушкин с Франко…

А на море они – близнецы.

Все зримо и точно: по водной глади скользит бесшумно огромная тень океанского лайнера, превращающегося на ходу волшебным образом в сказочный парусник пушкинских времен («Корабли постоят – и ложатся на курс, но они возвращаются сквозь непогоды…»).

Так песенный фрегат корабельщика Высоцкого уходил в вечное плаванье по волнам нашей долгой памяти…

Алексей Казаков, фото И. Якивца, 1972 год