7 ноября – давно уже не государственный праздник в России. Спустя сто лет после того, что раньше называлось Великой Октябрьской социалистической революцией, мы задаем себе вопросы, на которые, кажется, уже были получены исчерпывающие ответы. Что это было за событие? Как оно повлияло и продолжает влиять на нас? Был ли Ленин гением? И что нам делать с бесконечно меняющимся миром? Эти и смежные вопросы мы обсудили с доктором философских наук, профессором Челябинского госуниверситета Владимиром Рыбиным.

То, что меняет всё

– Владимир Алекса­н­дрович, начнем с терминологии. Что произошло в октябре 1917 года – революция, переворот, мятеж?

– Несомненно, то, что произошло 100 лет назад, следует называть революцией. То есть колоссальное историческое событие, приведшее к радикальной смене всего социального уклада. Такие перевороты в истории можно перечислить по пальцам. Великая французская революция, а ранее – падение Рима, переход от присваивающего хозяйства к производящему… Революция меняет весь образ жизни. И это, разумеется, сопровождается весьма драматическими событиями.

– Революция 1905 года – тоже революция?

– Нет, скорее всего. Это событие можно было бы обозначить термином «мятеж» или «восстание». И февраль 1917 года я бы не стал обозначать словом «революция». Октябрь 1917-го имел мировое значение. Февраль – все-таки скорее внутрироссийское событие. Россия продолжала воевать, в стране осталось буржуазное правительство…

– Хорошо, а как, по-вашему, корректно нашу революцию называть сегодня?

– От термина «Великая Октябрьская революция», безусловно, следует отказаться. Если бы исторический эксперимент привел бы к успеху и не завершился бы крахом 70 лет спустя, мы могли бы называть эту революцию Великой. А так – «революция в России 1917 года» либо – «русская революция 1917 года».

Слабое звено навсегда?

– В какой момент революция в России стала неизбежностью?

– Революция 1917 года была не столько пролетарская (хотя и пролетарская тоже), но в большей степени крестьянская. Собственно, большевики и смогли удержать власть благодаря тому, что дали землю крестьянам. Истоки революции были подготовлены реформой 1861 года, когда крестьян освободили без земли. Так была заложена мина, которая рванула через 50 с лишним лет.

– Вы говорите об исключительно социально-экономических причинах революции. Но вспомним, к примеру, «Бесов» Достоевского. Там нет крестьян, но есть безбожники, которым можно всё…

– Процессы автономизации, секуляризации, изменения в духовной сфере – это ферменты общественной жизни. Без них организм не живет, но в то же время их не сравнить с основными жизненными процессами, как кровоснабжение, дыхание, пищеварение. Базисными вопросами для России и в то время, и в наше, являются вопросы социальной справедливости и распределения общественного продукта. То, что после реформы 1861 года этот продукт стал распределяться еще более несправедливо, чем в эпоху крепостного права, не подлежит сомнению.

– Почему?

– Потому что большая доля прибавочного продукта в условиях капитализма изымается, в отличие от традиционного хозяйства. Есть данные, свидетельствующие о том, что в России не было голодных годов до реформы 1861 года. Продовольственные катастрофы – результат развития рыночных отношений, когда основная часть прибавочного продукта вывозилась на продажу. Герцен в своих письмах Александру II писал, что Россию ждет аграрный террор, когда крестьяне возьмутся за вилы и будут восстанавливать свои законные права. И этот аграрный террор будет страшным. Что мы и получили в 1917 году.

– Не получается ли так, что столь серьезные тектонические процессы мы объясняем политическими и даже управленческими просчетами?

– Тектонические процессы включают в себя вопросы управления.

– Но политический менеджмент в тогдашней России вряд ли был уникально плох…

– Мне придется напомнить хрестоматийную фразу из советского времени. Россия – это, во-первых, узел противоречий. Во-вторых, самое слабое звено империализма.

– То есть мы остаемся в лоне марксистско-ленинской философии?

– Нынешние историки и политологи, анализируя революцию 1917 года, слишком быстро отказались от общепринятых в советское время понятий «классы», «народные массы», «революционная ситуация». На смену пришли термины из западной политологии: «власть», «оппозиция», «группы интересов». Но используя аппарат политологии, мы не можем зафиксировать долгоиграющие процессы. Это признают и западные политологи. Иных категорий для схватывания общеисторических, общемировых тенденций, кроме того, что есть в марксизме, мы не имеем.

– Почему же Россия оказалась самым слабым звеном?

– Россия сочетала в себе компоненты традиционной культуры, причем их мощнейший пласт, и современной культуры в самом широком смысле этого понятия. Поэтому новые тенденции реализуются в России не эволюционно, а революционно, когда, подспудно вызревая, доходят до критической точки и производят социальный взрыв, после чего начинается перестройка социальных отношений.

– Так происходило в России на протяжении всей истории?

– Скорее всего, да. Показатель тому – самые мощные в в европейской истории крестьянские войны – восстания Болотникова, Разина, Пугачева.

Не быть Петром Столыпиным

– К вопросу о роли личности в истории. Начнем с императора Николая II…

– Да, субъективный фактор в истории играет роль. Но ученые спорят: либо обстоятельства выносят некую фигуру в нужное время либо фигура формирует объективные обстоятельства. Мы видим, что в эпохи вызревания социальных катастроф к управлению социумом приходят слабые личности. Например, перед Великой французской революцией – Людовик XVI с Марией-Антуанеттой. Или Горбачев в эпоху заката советского проекта. Думаю, это закономерность. Николай II ни в коем случае не является исключением. Изданы его дневники, где наглядно видно, насколько это плоский, заурядный субъект.

– Еще одна фигура, которая актуализируется сегодня, – Столыпин.

– Да, субъективный фактор в истории играет роль. Но ученые спорят: либо обстоятельства выносят некую фигуру в нужное время либо фигура формирует объективные обстоятельства. Мы видим, что в эпохи вызревания социальных катастроф к управлению социумом приходят слабые личности. Например, перед Великой французской революцией – Людовик XVI с Марией-Антуанеттой. Или Горбачев в эпоху заката советского проекта. Думаю, это закономерность. Николай II ни в коем случае не является исключением. Изданы его дневники, где наглядно видно, насколько это плоский, заурядный субъект.

– Ленин – гений?

– Ленин – личность, конечно, сложная. Будучи гениальным политическим стратегом и тактиком, он действовал абсолютно правильно. Он обладал способностью учитывать малейшие изменения в политике и использовать их в свою пользу. Это оценка февраля 1917-го, «апрельские тезисы», его поведение во время Гражданской войны, НЭП. Но Ленин не был гениальным теоретиком в отличие от Маркса. Он не создал целостной социальной концепции будущего, в которой марксизм нужно было модифицировать соответственно времени. Либо не хватило времени, либо не удалось разогреть талант до такой степени накала. После революции мы не имели ни компаса, ни модели, как развиваться дальше. Мне кажется, эту неопределенность, даже растерянность хорошо уловил К. С. Петров-Водкин, написав портрет В. И. Ленина спустя десять лет после его смерти. Именно тогда, в 30-е годы был закончен период реконструкции, но имевшийся в наличии теоретический багаж не мог служить подсказкой в плане будущего.

Для стратегического понимания строительства социализма Ленин написал по сути одну работу – «Государство и революция». Но это не модель, даже не программа. Не случайно Ленин закончил книгу фразой о том, что практика покажет, как нам в дальнейшем строить социализм. Но оказалось, что последователи не смогли этого сделать. Самая главная неудача социалистического проекта – не была создана альтернативная экономическая модель. То, что получилось, – это фактически экономика государственного капитализма. Которая, не имея ограничений, политически стала обретать черты государственного феодализма.

– А у Сталина уже, вероятно, и не было потребности в такой модели.

– У Сталина, думаю, потребность все же была. В некотором отношении он был идеалистом, верил в светлое будущее, торжество мировой революции. Пытался писать теоретические работы, но попытки были неудачными. А вот те группы руководителей СССР, которые пришли после, уже не были заинтересованы в подобных поисках. Они прекрасно устроились при госкапитализме. И на протяжении 30-40 лет ждали часа, чтобы свое положение де-факто превратить в де-юре. Это и произошло во время перестройки.

Третья мутация

– Один из парадоксов России рубежа XIX-XX веков состоит в том, что, с одной стороны, мы констатируем отсталость, несовершенные политические институты, но, с другой-то, был колоссальный корпус классической русской культуры! Почему она не смогла развязать эти узлы?

– На перипетии отечественной истории и значение культурного фермента нужно смотреть с более высокой точки зрения, чем сегодняшний день. Сегодня их значение еще не проявилось целиком. Россия и русская культура еще не сказали своего последнего слова. Пока всё еще идет собирание материала для завершающей исторической фразы.

– Расскажите об этом подробнее.

– Первое. Несомненен кризис западной цивилизации. То, что Шпенглер назвал закатом Европы, продолжается. Восточные же культуры не имеют тенденции к развитию, они развиваются по типу круговорота. Кстати, очевидно, очередное крушение ждет в ближайшие десятилетия красный Китай, если там не найдут каких-то сверхъестественных способов преодоления фатально нарастающей внутренней неустойчивости. Таким образом, мы имеем кризис Запада и отсутствие перспектив у Востока.

Второе. Прогресс, а он есть только на Западе, «покупается» в результате исторических мутаций. Одна из них – возникновение древнегреческой культуры, где впервые в истории стал формироваться человек-универсал по типу Одиссея. Вторая, столь же важная – возникновение науки в Англии. Наука создала цивилизацию технического типа, включая технологии, которые ликвидировали материальную нехватку, прежде всего смерть от голода, и позволили современному человечеству размножиться до восьми миллиардов.

Сейчас стоит вопрос о третьей мутации. Что это будет и кто может являться ее субъектом? Уникальная цивилизация, которая объединяет в себе черты Востока и Запада и которая не сказала своего последнего слова.

– Россия?

– Конечно. Синтетич­ность русской культуры, которая образована не только чисто русским компонентом, но и благодаря усвоению культурного опыта других живущих на территории России народов, это и есть ее особый «фермент». Он должен будет войти в качестве строительного материала в воздвижение будущего здания, и оно может быть единственным выходом из пребывающей в кризисе современной цивилизации.

– Говоря о русской культуре, мы, видимо, имеем в виду все-таки классическую культуру XIX века. Нынешняя не вызывает ни доверия, ни надежд.

– Это так. Главный наш потенциал – культура XIX века и первой половины ХХ века, хотя и в меньшей степени. Как только мы решили жить по стандарту Запада, рынка, мы потеряли свою специфику и стали никому не интересны. За постсоветское время не было создано никаких выдающихся произведений ни в литературе, ни в музыке, ни в кинематографе. Мы стали отражением «развитого мира», причем второсортным. А багаж XIX и первой половины ХХ веков все еще ждет своего часа, оставаясь своего рода сокровищем в запертом сундуке.

– А что станет результатом третьей мутации?

– Переход к новому типу жизни. Проведем аналогию опять же с биологией. Всякий живой вид существует в условиях окружающей среды, выедая и загрязняя ее отходами жизнедеятельности. Перед любым живым видом рано или поздно встают три варианта пути: гибель, остановка в своем развитии и прогрессирование вида, то есть переход его в новый, более совершенный вид.

Человеческий род начал свое существование с того, что изобрел огонь как главное орудие труда и стал потреблять окружающую природу. На протяжении 40 тысяч лет этот путь был довольно успешным. В ХХ веке современная техническая цивилизация практически съела всю окружающую среду. Угроза экологической катастрофы – признак того, что наш вид находится на грани вымирания. Но если животные могли переходить в другой вид, осваивая новые ресурсы, то у нас таких возможностей нет. Мы стоим уже перед угрозой выедания самих себя, превращения человека в потребляемую и вымирающую субстанцию. Перед нами стоит задача – выработать принципиально новый тип жизни. Этот переход более значим, чем любая социальная революция.

Жить 1500 лет

– Вы описываете отказ от модели общества потребления. Но что взамен?

– Новый способ жизни обязательно потребует перераспределения тех ресурсов, которые есть. Сложившийся социальный ритуал, когда огромная масса ресурсов идет на пере­производство предметов потребления, которые в таком объеме никому не нужны, и привел нас к кризису 2008 года. Он далеко еще не закончился, да и вряд ли вообще закончится. Есть два варианта его исхода. Один, который усиленно прорабатывается на Западе, – это попытка приспособить человека к новому способу жизни, к полностью технизируемой и выедаемой природе – так называемый проект трансгуманизма. Его суть в том, чтобы при помощи современных технологий приспособить человека к ставшей  неприродной среде: стволовые клетки, вживление чипов и т. д. Как симптом, в современной западной культуре вовсю обыгрывается тема  технологически модифицированного «человека-терминатора».

– А еще тема эскапизма – поисков нового ПМЖ для человечества на просторах Вселенной.

– Совершенно верно. А второй вариант – это сохранение морфологической неизменности человека при условии изменения способов обмена общественного продукта. Это должно быть гуманистическое экологизированное общечеловеческое сообщество. Вопрос экологии выходит при этом на первый план, и он напрямую связан со здоровьем человека. Здесь возникает уникальная перспектива, которая волновала человека с тех пор, как он стал разумным, – продление жизни или, как интерпретация, управляемое бессмертие.

– А есть ли у человечества основания вообще об этом мечтать?

– Киты живут до 120 лет, причем у них молодая особь и старая не отличаются друг от друга – ни физически, ни составом тканей, ни системой обмена и т. д. Смерть их происходит внезапно, вследствие неких изменений, которые накапливаются в центральной нервной системе. А еще есть вид обитающих в глубинах земли грызунов, известных под названием голые землекопы. Они живут в земле на глубине нескольких километров. Продолжительность их жизни достигает 40 лет. Обычные же крысы живут полтора-два года. Разница в 20 раз! Если средняя продолжительность жизни человека 75 лет, то – давайте предположим! – при изменении условий среды в благо­приятную сторону, процессы в организме человека могут стать такими, что он сможет прожить 1500 лет. И это отнюдь не фантастика, если проводить аналогию с животным миром.

– В чем секрет китов и этих экзотических грызунов?

– Киты и голые землекопы стали долгожителями по той причине, что у них нет межвидового давления в лице серьезных конкурентов. Они оказались в среде, которая их не подавляет, а, наоборот, дает возможность максимально использовать генетический потенциал. Если к благоприятной экологии добавить столь благотворные же социальные условия, то можно создать условия для колоссального продления человеческой жизни. Это, конечно, догадки. Однако любое новое направление в науке всегда начинается с того, что общеизвестные факты осмысливаются через новую связь.

Праздник неуместен

– Давайте вернемся в современность. Насколько, по-вашему, сильна магия чисел? 100 лет русской революции побуждают многих думать о параллелях…

– В магию чисел я не верю, как и в нумерологию. Даже знаменитые циклы Чижевского уже в конце ХХ – начале XXI века стали давать сбой. Это объяснимо. Раз мир развивается, он каждый раз складывается в новую комбинацию. А исторические параллели люди начинают искать, когда есть явные симптомы социального неблагополучия. Если бы развитие капитализма пошло в России нормально, если бы через четверть века после августа 1991 года мы стали жить как в Швейцарии, про столетие революции никто бы не вспомнил.

– Есть ли у России иммунитет к революции?

– Мне кажется, он был, пока было живо поколение людей, которое либо знало о тех временах по рассказам реальных участников, либо хотя бы пережило вой­ну как сопоставимое по масштабам потрясение. Помните, люди того поколения говорили: «Лишь бы не было войны»? У них был иммунитет и к войне, и к революции. А у современного, молодого поколения, которое легко сбегается на призывы Навального, никакого иммунитета не осталось.

– Как нам правильно отмечать столетие русской революции? И нужно ли его праздновать?

– Наверное, сейчас, в данный исторический момент нет никакого смысла делать 7 ноября государственным праздником. Но учитывая, что капиталистический эксперимент определенно не удался, значит, и социалистический еще не завершен. История своего окончательного слова не сказала.

Фото Алексея Гольянова и из открытых источников