В Москву, в Москву…

– Саид Муратович, как произошло покорение театральной Москвы?

– В 17 лет я приехал поступать в театральный институт. Поскольку мечтал стать актёром с четырёх лет, то очень тщательно готовился и сразу поступил в ГИТИС, на курс к большому мастеру Андрею Попову. Мхатовская школа, удивительное преподавание, непередаваемая атмосфера содружества. Андрей Алексеевич — интеллигентнейший человек, потрясающий педагог, который и учил, и воспитывал, в то же время давал свободу творчества. Он просто любил нас, своих учеников.

В ту пору Москва являлась настоящей театральной Меккой. Сейчас, наверное, театров стало поболее, но того ажиотажа, пожалуй, нет. Каждая постановка, практически любая премьера вызывали огромный интерес публики! Я ещё застал на сцене мхатовских мэтров Анатолия Кторова, Ангелину Степанову в спектакле «Милый лжец». Мы, студенты, смотрели, учились, примеряли к себе.

– Каков был ваш дипломный спектакль?

– Уже с третьего курса, мы, студенты мастерской Попова, играли (роли, а не в массовках) в спектаклях театра имени Станиславского. Когда Попов возглавил этот театр, он привёл туда трёх учеников-режиссёров: Анатолия Васильева, Бориса Морозова и Иосифа Райхельгауза и наш актёрский курс. Поэтому мы активно влились в репертуар театра. А мне вообще удалось сыграть главную роль в пьесе «Брысь, костлявая, брысь», поставленной вашим земляком Борисом Морозовым. Приезжала на премьеру Мария Кнебель — режиссёр, педагог, доктор искусствоведения, народная артистка РСФСР. Смотрела, делала замечания. А на обсуждении народная артистка СССР Лидия Сухаревская сказала, что впервые за долгие годы увидела праздник на сцене. Вторым же моим успехом стала роль в постановке Анатолия Васильева «Взрослая дочь молодого человека».

В официальном дипломном спектакле («Три сестры» в постановке Райхельгауза) я сыграл барона Тузенбаха.

В молодости я не очень любил Чехова и не очень его понимал. К пониманию пришёл благодаря книге Валерия Мильдона «Другой человек. Чехов сегодня и вчера». Я несколько раз участвовал в постановках чеховской «Чайки», играл Треплева и Медведенко. Эти спектакля оказали на меня огромное воздействие. «Чайку» играл даже в Израиле. Именно благодаря Чехову там произошло моё возвращение в театр.

– Вам там было комфортно?

– Жить в новой стране, говорить на новом языке, существовать на фоне развала Советского Союза, надвигающейся войны в Чечне… Но! Когда получаешь работу, да ещё и в театре, да ещё в пьесе одного из твоих любимых авторов, это событие!

Приехав в Израиль, сначала был от театра весьма далёк, поскольку трудился на заводе. Да и не очень хотел возвращаться в театр. Поскольку не мог ответить на вопрос: «Что ты можешь рассказать чужим людям в чужой стране?».

Но зато через семь лет оттуда вернулся с чёткой программой. Сначала актёрской, потом режиссёрской.

Приходится превращаться в котлету

– Где актёру труднее и где (хоть чуточку) легче. Кино, театр, телевидение?

– На мой взгляд, труднее в театре. Зато интересней. Если процесс хорошо организован, режиссёр замечательный, партнёры интересные... Труднее потому, что на достижение качества уходит масса времени и сил. Поясню. Допустим, сейчас мы с Валентином Гафтом выпускаем спектакль в «Современнике». Подготовка длится в течение трёх лет. Мы написали пьесу, придумали спектакль, репетируем. Это совместная авторская работа, сорежиссура. Я руководствовался неким смутным образом, который меня и вёл. К нему приклеивались какие-то тексты, ощущения, состояния. Вот на фоне такой образной волны появляется Валентин Иосифович и заявляет, что хорошо бы нам сделать совместный спектакль. И когда мы стали совместно работать над спектаклем, в итоге это превратилось в такое творческое путешествие. Если всё будет хорошо, то в мае в «Современнике» пройдёт наша премьера.

На мой взгляд, сниматься в кино куда хлопотней. Особенно в том, которое сегодня у нас. Оно плоское, нет глубины. Завалено штампами: режиссёрскими и актёрскими (за редчайшим исключением). Приходится попадать в такую мясорубку и превращаться в котлету. Время от времени я подобное делаю, потому что мне нужно жить. Потому что те гроши, которые получаю от кино, вкладываю в свои театральные проекты.

– Какая драматургия вас привлекает более всего?

– К великому сожалению, у нас большие проблемы с современной драматургией. По одной простой причине. Мы боимся о себе говорить откровенно, боимся открываться. А современная драматургия – рассказ о том, что с нами происходит сегодня. Полагаю, что просто опасаемся себя разглядывать, чтобы увидеть, какие мы на самом деле.

– Поток современной драматургии нарастает с 90-х годов. Казалось бы, с таким количеством…

– Сложность в том, что многим молодым талантливым литераторам надо бы поучиться, как говорится, «писать жизнь человеческого духа» именно в сценических образах, то есть конкретно драматургии. Скажем, у мэтров европейского театра. Но в отличие от кино, свободно перешагивающего границы, театр более закрыт. И здесь трудно себе представить молодого драматурга, разъезжающего по Европам, чтобы изучать театр вживую.

Но с другой стороны, стоит ли нам подражать кому-то? Думаю, нет. Российский театр достаточно самобытен и одарён. Вот если чему стоит подражать, то это смелости взгляда на самих себя.

Диктатура и дисциплина

– Вы, как все режиссёры – диктатор. Какой: жёсткий, мягкий, хитрый, ловкий?

– Думаю, что всё вместе. На самом деле есть нечто, что тебя самого ведёт, диктует, определяет тот путь, по которому следуешь при постановке. И ведёшь за собой актёров. Но партнёров, что ты вовлекаешь в творческий процесс, то ещё раз подчеркну, можно только увлечь. Заставить их не сможешь. Категорически против того, чтобы «подкупать» артистов, расставлять на них ситуационные ловушки. Такой подход развращает и артистов, и режиссёров. Потому, если говорить о диктатуре, то это, прежде всего, диктатура и дисциплина для меня самого. Поэтому в меру моего таланта увлекаю и убеждаю актёров. Тогда создание спектакля превращается в диалог.

Анатолий Васильев как-то попросил нас, чтобы мы, актёры и его ученики, никогда не отдавали свою роль на откуп режиссуре. Чтобы отстаивали своё, даже дрались за него, если уверены в собственной правоте образа.

– Классика и современность. Каково их соотношение в вашем творчестве?

– Есть в классическом наследии поразительные пьесы, не открытые, не сделанные. Мне, порой, наше обращение с классикой напоминает тех двоечников, которые в своё время не выучили уроки и теперь вынуждены возвращаться к ним. Чехов однажды сказал: «Меня будут читать ещё лет семь, а потом забудут». Его спросили: «Почему?» – «Потому что люди поумнеют».

Человеческий и творческий посыл Чехова, на мой взгляд, в том, чтобы пробудить в каждом творческое начало, зачастую убиваемое им самим. Он считал, что любой человек гениален, но ему до этой гениальности надо дорасти. В человеческой жизни есть смысл, и то, что мы называем классикой, лучше всего передаёт зрителю поиски его.

То же, что мы называем современностью, настолько, порой, вольно в трактовке и понимании, что мне даже трудно объяснить, что и почему я считаю той самой современностью.

Читайте Станиславского…

– Как за то время, что вы работаете в театре и на съёмочной площадке, изменилась публика?

– Мне кажется, что она изменилась в худшую сторону. Но она изменилась так не только у нас в России, но и везде, где есть театр. Хотя с радостью отмечаю, что есть в столице такие театры, куда ходит потрясающая публика. Но там лица совсем другие. И в зале, и на сцене. Значит, наше дело небезнадёжно. Однако любому человеку театра должно быть ясно, что за последние 20-25 лет публика попала под тяжкий гипноз телевидения и не выходит из-под него.

– Как изменился за тот же период российский актёр?

– Наконец-то стали появляться молодые артисты, с которыми можно говорить на одном языке. Каким-то чудом они оказались воспитаны на тех идеалах русского психологического театра, которые проповедовал Станиславский. Я не говорю о массе. Масса хочет хорошо зарабатывать, но не расти в мастерстве. Это путь в никуда.

– Как вам молодые режиссёры?

– Бойкие, активные, смышлёные, говорят хорошо. Конструируют что-то, словно из набора «Лего». Вроде бы, все разные, но в чём-то удивительно похожи. Глядя на их спектакли, видишь жёсткую конструкцию, много компилятивного. Хотя и среди них есть приятные исключения.

– Что бы вы пожелали молодым актёрам?

– Побольше смотреть хороших спектаклей и внимательно читать книги. Какие? Прежде всего, Константина Сергеевича Станиславского, книги Конкордии Антаровой о Станиславском, Лидии Новицкой о системе Станиславского и двухтомник Михаила Александровича Чехова.

– Говорят, что сейчас не время для театра?

– Полагаю, что время для театра есть всегда. Сформулируем проще: что такое театр? Это когда одни люди рассказывают другим о жизни. То есть театр не место, а люди иной породы. Какие люди в данное время, таков и театр.

Театр занимается человеком всю историю своего существования. Он был придуман для того греками. Для них это был бог, проявляющийся в действии, показывающий собственное могущество через человеческую судьбу. Если такого, божественного нет, если зритель не учится, а просто развлекается, то такой театр ничего не стоит. «Священнодействуй или убирайся вон!», – говорил Михаил Семёнович Щепкин.

Наша справка

Грегори-Саид Муратович Багов — российский актёр, режиссёр. Заслуженный артист РФ. В 1979 году окончил актёрский факультет ГИТИСа, в 1982 - 1987 годах учился в ГИТИСе на режиссуре у А. В. Эфроса, А. А. Васильева, М. М. Буткевича. Играл в театре имени Станиславского, театре Советской армии, «Школе драматического искусства» Анатолия Васильева. В 1990-х жил в Израиле, играл в театре «Гешер» (Тель-Авив), Камерном театре (Тель-Авив), Русской антрепризе Михаила Козакова. В 1997 году вернулся в Россию, поступил в труппу театра Иосифа Райхельгауза «Школа современной пьесы», стал одним из ведущих актёров и режиссёров. Вместе с Иосифом Райхельгаузом и Альбертом Филозовым набрал заочный актёрско-режиссёрский курс при ГИТИСе. С 2000-х снялся почти в полусотне фильмов. Много работает как певец и чтец — на радио и на концертных площадках.

Михаил Богуславский, фото Алексея Гольянова