Возвращенное имя

Не довелось мне быть лично знакомым с этим человеком. В году, коем я родился, он был расстрелян. Десятилетия спустя его имя стало легендой.

Жизнь и творческая деятельность Николая Русакова (1888 - 1941) навсегда остались в благодарной памяти его учеников и общавшихся с ним людей, с которыми мне удалось встретиться. Первым из них стал Леонид Петрович Клевенский (1894 - 1977), журналист, сотрудник областной картинной галереи. В сентябре 1972 года он привел своего внука для зачисления в городскую художественную школу, где я тогда преподавал историю мирового искусства. Будучи весьма словоохотливым, эмоциональным человеком и эрудированным знатоком искусства, Леонид Петрович рассказал мне многое об истории челябинского Союза художников, в организации которого он принимал участие. В его ностальгических воспоминаниях постоянно звучало имя Русакова как ведущего представителя художественной жизни Челябинска в 1920 - 1930 годах.

Завещанное пожелание Клевенского разыскать работы Русакова я выполнил. В сентябре 1980 года челябинцы спустя 40 лет вновь увидели картины опального художника на выставке произведений ветеранов искусства Южного Урала в новом выставочном зале, о котором мечтали многие годы…

Но впервые я услышал о Николае Русакове в 1968 году, когда приступил к сбору материалов для будущей книги о челябинских художниках. Тогда же пришел к выводу, что история художественной жизни Челябинска будет неполной, даже обезглавленной, без этого имени. Но слишком много было в ней белых пятен. Предстояло решить задачу со многими неизвестными: как оказался и где работал в Челябинске Русаков, как складывалась его жизненная и творческая биография, почему и при каких обстоятельствах был репрессирован? И, наконец, самый главный вопрос – где его работы, сохранились ли?

«С солнцем в голове и ураганом в груди»

В начале поиска я располагал лишь услышанными от старейших художников воспоминаниями, которые еще более подогревали мой интерес к личности Русакова, человека и художника. Рассказывая о своем собственном творчестве, они неизменно обращались к памяти о нем, что отложилось в их судьбах. Встречи с ними стали счастливыми мгновениями и в моей жизни…

Вот некоторые фрагменты этих воспоминаний, с которых началось для меня открытие имени Русакова.

Дмитрий Федорович Фехнер (Челябинск, 1968 год):

– Николай Афанасьевич – очень эмоциональный, увлекающийся человек, талантливый художник. Ни одно событие в художественной жизни города не проходило без него. Он первым из челябинцев стал участником республиканских и всесоюзных выставок.

Петр Гаврилович Юдаков (Челябинск, 1968 год):

– Это был прекрасный педагог и неутомимый организатор. Из открытой и руководимой им студии вышли многие, ставшие впоследствии профессионалами челябинские художники и архитекторы. Он был основателем Союза художников в нашем городе. Во многом Николай Афанасьевич был первым.

Ольга Петровна Перовская (Челябинск, 1969 год):

– Об искусстве он говорил пламенно и как-то самозабвенно. Слыл искренним, смелым, порой, резким. Поэтому для многих Русаков был «неудобным человеком». Прямодушие его и погубило. «Люблю горячих людей. Людей с солнцем в голове и ураганом в груди», – так писал он мне в одном из писем во время путешествия по Кавказу.

Леонид Петрович Клевенский, журналист (Челябинск, 1969 год):

– Любил Русаков все яркое, солнечное. Не припомню у него мрачных, пессимистических картин. Любил жизнь, море, Урал… Как человек – чист и искренен, с душой ребенка. Вся его жизнь была подвижнической.

Анна Яковлевна Дергалева (Рига, 1970 год):

– Довольно колоритная фигура! Безусловно, он художник до мозга костей. Об импрессионистах мог говорить бесконечно. Его девиз: «Цвет – это все!». В студии, которая размещалась в большом сарае, мы работали увлеченно и с энтузиазмом, который умел вызвать Русаков.

Евгений Викторович Александров, архитектор (Челябинск, 1969 год):

– Не без влияния Русакова, который преподавал в нашей железнодорожной школе рисование и черчение, я поступил в Новосибирский архитектурный институт, где учился вместе с его сыном Олегом. Получив профессиональное образование, вернувшись в 1940 году в Челябинск, я с удовольствием посещал занятия в студии, которой руководил Николай Афанасьевич. Помню его вдохновенные рассказы – воспоминания о Коровине, Шаляпине, Маяковском, Родченко, братьях Бурлюках, о своих встречах с ними. Отдавал он себя искусству без остатка. И люди к нему тянулись.

Наталья Александровна Маричева (Краснодар, 1970 год):

– Летом мы, студийцы, вместе с Николаем Афанасьевичем выезжали в башкирскую деревеньку и там вместе работали. В моей памяти до сих пор сохранился написанный Русаковым этюд «Полдень», удивительный по красоте и переданным чувствам. Был он, конечно же, очень хорошим акварелистом. Такого порядочного, умного, чуткого и смелого человека я ни до, ни после не встречала на своем пути.

Григорий Федорович Захаров (Москва, 1970 год):

– В начале 1920-х годов мы с Русаковым выполняли росписи в железнодорожном клубе. Делали работу, которая для меня могла закончиться трагично. Я сорвался с лесов под потолком над оркестровой ямой и повис, держась пальцами за доски. Николай Афанасьевич внизу на мой крик успел схватить и подставить лестницу. Помню, как он еще до революции, приезжая на каникулы из Казани, где учился, водил нас, увлеченных искусством подростков, в каменоломни на этюды, а потом устраивал разбор наших работ. Помню, с какой завороженностью мы слушали его рассказы по истории искусства.

Александр Порфирьевич Сабуров (Челябинск, 1968 год):

– Конечно, как художник Русаков был звездой первой величины в Челябинске. Очень жаль, что так нелепо оборвалась его жизнь.

«Самый даровитый из челябинских художников»

Каждая такая встреча выявляла все новые имена художников, которые знали Николая Русакова, общались с ним и которых мне предстояло найти. С этой целью я сделался «завсегдатаем» челябинского адресного бюро. Также мною были сделаны адресные запросы в десятки аналогичных организаций других городов страны, а также в областные и республиканские Союзы художников СССР. Вознаграждением стали новые факты биографии Русакова, почерпнутые из бесед с его бывшими товарищами по искусству, их родственниками, из семейных архивов.

Заочное знакомство с Николаем Русаковым продолжилось в Фондах Челябинского краеведческого музея, архивах Челябинска, Казани, Москвы, на выцветших страницах годовых подшивок местных газет. Радовали и восхищали даже самые короткие сведения о нем:

«Русаков с его колоссальным чувством цвета и после ухода с выставки будет неотвязно стоять перед глазами своими картинами» («Советская правда», 1925 год).

«Русаков – самый даровитый из челябинских художников» («Челябинский рабочий», 1936 год).

«Большой работоспособностью, энтузиазмом, пытливым интересом выделяется Русаков. Наиболее талантливый и, пожалуй, самый дискуссионный» (Архив СХ СССР).

Из архива КГБ

Поиски правды о судьбе Русакова привели меня и в Челябинское управление КГБ СССР. Но, видимо, слишком большие надежды возлагал я на это учреждение, чтобы они могли сбыться. На мое объяснение о цели прихода беседовавший со мной капитан с исчерпывающей официозностью ответил, что доступа посторонним к архивам нет, но копии кое-каких документов они могут сделать.

Спустя несколько дней, преодолев многочисленные корпоративные рогатки, я получил копии трудовой книжки, паспорта, автобиографии, обвинительного заключения и справки об исполнении приговора, которая поставила последнюю точку в жизни Николая Афанасьевича – 30 декабря 1941 года. На мое пожелание посмотреть протоколы допросов и узнать имя осведомителя последовало категорически отрицательное: «Первое является служебной тайной, а второе – соблюдением процессуальной этики, так как человек этот еще жив». Разговор наш состоялся в январе 1971-го. И на этом спасибо!

Встреча с сыном

Первым из семьи Русаковых был найден мною Евгений Николаевич, младший сын художника. В тот день, 25 августа 1971 года, в Москве мне необычайно везло. Удалось пробиться в «Ленинку», в архиве Союза художников СССР обнаружились новые и весьма ценные сведения о Русакове, встретился с Татьяной Васильевной Руденко-Щелкан, работавшей вместе с женой Николая Афанасьевича, Мальвиной Казимировной, в Челябинском Доме художественного воспитания детей (ДХВД – предшественник Дворца пионеров имени Н. К. Крупской) в 1930-х годах и хорошо знавшей эту семью. Но самое радостное известие принесло адресное бюро столицы. Отыскался Евгений Николаевич! Тот самый, что изображен еще мальчиком в картине Русакова «Юные планеристы».

Опускаю рассказ о том волнении, что я испытывал, перешагивая порог квартиры Евгения Николаевича и подавляя в себе нетерпение увидеть, наконец, работы Николая Русакова. Их здесь не оказалось…

Евгений Николаевич не разделял увлечения отца искусством, хотя и сохранил несколько его этюдов и рисунков. Помню, как врезался мне в память совершенством линий и сложнейшим ракурсом изображенной фигуры подготовительный рисунок к знаменитой картине «Смерть рикши», где Евгений позировал. Воспоминания его об отце сопровождались немногочисленными фотографиями, с которых смотрел на нас вечно молодой Николай Афанасьевич с друзьями.

(Продолжение следует)

Леонид Байнов, фото из открытых источников