Помню до мельчайших подробностей

День 4 июня 1989 года и последующие события запомнились мне до мельчайших подробностей. Для меня это было первым настоящим боевым крещением не только в должности заместителя председателя облисполкома по социальным вопросам, но и всей моей жизни. Началось все еще до восхода солнца. В начале четвертого ночи позвонили из приемной обкома КПСС и пригласили срочно явиться на экстренное заседание. Спросил: «Что случилось, к чему готовиться, какие захватить документы?». «Случилось что-то ужасное, – ответили на другом конце провода. – Произошла катастрофа двух пассажирских поездов, погибло много людей». Это было все, что могла сказать Зоя Петровна, дежурный секретарь в приемной обкома.

За исключением иногородних, собрались почти все члены бюро обкома КПСС, кто потребовался в этот тревожный час – не нашли только Юрия Михайловича Александровича. Я был единственным из присутствующих, кто представлял облисполком. Размеров катастрофы мы еще не знали. Известно было лишь самое главное, о чем теперь написано во всех энциклопедиях мира – произошел взрыв, в результате которого загорелись и пострадали два поезда, № 211 и № 212 назначения Новосибирск – Адлер и Адлер – Новосибирск, шедшие навстречу друг другу. В одном из них ехали наши земляки…

Заседание проводил Николай Дмитриевич Швырёв. Сразу, без каких-либо предварительных проектов, был утвержден областной штаб по ликвидации последствий катастрофы и оказанию помощи пострадавшим. Был намечен и предварительный план действий. Мне, как члену областного штаба, поручили от имени бюро обкома КПСС и облисполкома выступить с информацией о случившемся по областному радио и возглавить все, что связано с приемом и лечением пострадавших в катастрофе. После совещания я сразу отправился на радио и к началу утреннего эфира был у микрофона. Сообщение мое было кратким, сказал лишь то, что было известно самому, назвал телефон нашего штаба в облисполкоме, по которому можно было получать информацию. Сообщение в записи позже не раз повторили, и область почти сразу загудела, как растревоженный улей. Звонили беспрерывно, пришлось задействовать еще несколько телефонов. Мы подняли на ноги весь административный аппарат, установили круглосуточное дежурство работников облисполкома. Началась работа, в которой для многих не было ни сна, ни отдыха, ни покоя. И было отчего. Таких размеров беды и горя в области не было со времен войны.

Первое, что подумали: «Началась война!»

Мне довелось встречать автобус из Аши, в котором приехали те, кто чудом остался жив и не получил ни одной царапины. Но психологическое состояние людей было страшным. Помню выражение их лиц, отсутствующий взгляд – они еще толком не понимали, что же случилось и как им Всевышний даровал возможность остаться в живых. Женщина-проводница, к которой я обратился с каким-то вопросом, все еще находилась в состоянии полной прострации, говорить не смогла, как, впрочем, и другие пассажиры. Получить от них информацию было невозможно. Первое, о чем они попросили, помочь связаться с родными и близкими.

Вспоминая эту катастрофу, я всегда отдаю должное руководителям партийных, советских, административных органов, медицинских учреждений области, оказавшихся в трудную минуту на высоте. Один из них – Николай Михайлович Царихин, в то время заместитель председателя горисполкома. Как он рассказал, в начале первого ночи его разбудил телефонный звонок. То, что он увидел из окна, и встревожило, и напугало. За городом, в сторону Башкирии, в полнеба полыхало зарево. Первое, что подумал не только он, но и все, кто видел это зарево – началась война. На место, по проселочным дорогам, ориентируясь лишь по отблескам бушевавшего где-то близко пожара, добирался вместе с начальником УКГБ Арбузиным и начальником милиции. То, что им открылось, было ужасным – покореженные и все еще охваченные пламенем три вагона, лежащие под откосом, горящие вокруг деревья, дымящаяся земля. И люди, копошившиеся на этой земле и пытавшиеся помочь друг другу. Одни уже лежали неподвижно, другие, чудом уцелевшие, сидели, обхватив голову руками, все еще не понимая, что произошло.

Команда Николая Царихина

Привлеченные сильным взрывом и мощным заревом пожара, стали появляться жители близлежащих селений – они, вместе с командой Царихина, и были первыми, кто начал осмысленно действовать. Это Николай Михайлович позвонил в обком партии и передал информацию о случившемся, это он распорядился поднимать на подмогу горожан, формировать бригады местных врачей, готовить больницу для приема пострадавших. Это он вместе с прибывшим из города подкреплением собирал уцелевших в катастрофе. Это о нем через два дня напишет «Комсомольская правда»: «Заместитель председателя Ашинского горисполкома Николай Царихин метался вдоль составов в пиджаке, надетом на голое тело, – все, что мог, отдал пострадавшим (в эти ужасные дни Царихин взял управление на себя – первый секретарь горкома партии находился в Индии, председатель горисполкома – на сессии в ВПШ)». Добавим, что Николай Михайлович не ушел с места трагедии до тех пор, пока не была четко организована работа по спасению людей. Ему помогали прибывшие в числе первых начальник пожарной охраны В. Чалов, майор милиции А. Шевкунов и многие другие.

Подходили машины скорой помощи и милиции, лесовозы, подъезжали и частники. Людей несли на матрасах, одеялах, простынях, самодельных носилках. Некоторых, обгоревших и обессиленных, находили без сознания за чертой поваленного взрывом леса.

Кровные братья и сестры

Утром в пункте переливания крови выстроилась очередь. Врачей торопили: «Медленно принимаете!». Десятки ашинцев стали кровными братьями и сестрами пострадавших. В горисполком пришел какой-то мужчина (фамилии не запомнили – не до почестей): «Вот принес деньги от нашей улицы…». В банке срочно открыли счет для оказания помощи пострадавшим.

А в Челябинске в это время заместитель заведующего облздравотделом Светлана Матвеева буквально в считанные минуты организовала десант врачей. И вертолет оказался в нужное время под рукой, и люди. Тогда еще не было МЧС, медицины катастроф, но врачи и организаторы здравоохранения при необходимости могли оказаться в любой точке области. Позже в интервью корреспонденту газеты «Известия» Светлана Ивановна скажет: «Мне хотелось бы отметить мужество и высокую степень готовности врачей и медсестер городов горно-заводской зоны Урала, оказавшихся ближе остальных к месту взрыва. Все они, независимо от специализации, взялись за спасение людей немедленно. Благодаря им лечебный процесс не прерывался, от оказания первой помощи, следования в самолете и вплоть до развернутого в Челябинске ожогового центра на базе больницы металлургического комбината». Замечу, что до катастрофы никакого ожогового центра, за исключением небольшой группы энтузиастов под руководством профессора Романа Иосифовича Лифшица, не было и в помине. Центр появился в считанные часы и только после того, как стало известно о большом количестве пострадавших от ожогов людей. Оперативность и квалифицированность действий врачей, грамотность действий организаторов здравоохранения в условиях той катастрофы отметили и министр здравоохранения России академик Анатолий Иванович Потапов, и другие медицинские светила, побывавшие в нашей области.

Помощь со всего мира

Почти одновременно с врачами на месте катастрофы оказались первый заместитель председателя облисполкома Петр Сумин, секретарь обкома партии Владимир Сергийко. Вслед за ними прибыли и первые руководители области: Николай Швырёв и Борис Исаев. И почти тут же на вертолете появилась бригада из пяти молодых хирургов из НИИ педиатрии Академии медицинских наук СССР во главе с профессором Леонидом Михайловичем Рошалем. Прибыли врачи из Киева. По телефону свою помощь предложили ожоговые центры Украины и Ленинграда. О своем желании помочь пострадавшим в России уже заявили лучшие медики Америки, Англии, Германии. В Уфу доставлены аппараты «искусственная почка», специальные ожоговые кровати, которые в то время в нашей стране, увы, не выпускались; 40 тысяч одноразовых шприцов, стерильные системы переливания крови… Жители всего Союза предлагают кровь, деньги, помощь, знания. Из Казахстана позвонили и предложили народные средства лечения ожогов, из Харькова самолетом выслали мазь, созданную по рецептам народной медицины местными знатоками.

Наш штаб в облисполкоме походил на растревоженный улей. Непрерывно звонили телефоны, приходили люди, каждый мог встретиться с любым членом штаба. Возникали и требовали немедленного разрешения самые неожиданные вопросы, типа: «Леонтий Михайлович, извините, сухой лед нужен?» – «Нужен», -  отвечаю. – «Принимает ли наш аэропорт «боинги»?  – «Нет, не принимает по техническим причинам. Боинги может принять Москва. А оттуда доставим груз своим самолетом».

О бюрократизме не могло быть и речи

И так было ежедневно с утра и до утра следующего дня. И не только в облисполкоме, но и в обкоме, Челябинском горкоме партии и горисполкоме, в областном совете профсоюзов, обкоме комсомола, в редакциях областных газет, на радио и телевидении, в управлении железной дороги. А утром вся поступающая информация обобщалась в областном штабе. Каждый стремился выполнить свою работу качественно и оперативно, ничего не перекладывая на чужие плечи.

Но далеко не все работу штаба воспринимали однозначно. Были письма, в которых наша деятельность оценивалась негативно и до обидного несправедливо. И все из-за денег, поступивших в порядке благотворительной помощи для ликвидации последствий катастрофы. Помню, что одной из немногих за нас публично вступилась тогда корреспондент газеты «Челябинский рабочий» Светлана Журавлёва. «Так уж получилось, что в июне я часто бывала там и видела, как шла работа. Вспоминаю переутомленные, бледные от недосыпания лица людей, которые вошли в состав штаба, и ту атмосферу общей обеспокоенности, которая царила в нем. В штаб можно было звонить в любое время суток. Люди решали массу вопросов, связанных с медикаментами, оборудованием, лечением пострадавших, встречей их родственников, организацией похорон. О формализме, а тем более бюрократизме не могло быть и речи».

Из записок Геннадия Ведерникова

В ту же ночь, когда раздался взрыв, в Москве была создана правительственная комиссия. Возглавил ее наш земляк, тогдашний заместитель председателя Совета министров СССР Геннадий Ведерников, а ранее – первый секретарь обкома партии. Он ликвидировал последствия аварии в Чернобыле, Арзамасе, в Ростовской области, Таджикистане. Прилетел из Москвы спецрейсом. Приведу картину того, что произошло его глазами. Материал этот эксклюзивный, написан самим Геннадием Георгиевичем и нигде раньше не публиковался. Единственно, что я изменил в тексте, это подачу материала – в оригинале она от второго лица.

Итак, цитирую: «Ступив на землю, мы увидели копошащихся впереди людей и ползающие вдоль железнодорожного полотна бульдозеры. В пяти-шести метрах от полотна валялись на боку три сгоревших вагона. Огромные деревья повалены, как солома ветром, и раздеты – донага. С огромных лип, вязов и дубов кора была снята взрывом. Оглушенных взрывом и обжаренных огнем полуживых людей подбирали и выносили в черноту ночи, подальше от железнодорожного полотна. На санитарных и иных машинах их, обожженных и раненых, развезли и распределили по окрестным больницам. Тяжело переступая по рыхлому щебню через рельсы, комиссия двигалась вдоль железнодорожного полотна. Впереди стояло четыре вагона – рефрижераторная секция. С правой стороны мы увидели около сотни трупов и трупиков – девочек, мальчиков, мужчин и женщин, раздетых, как и деревья – донага. С другой стороны секции трупов было несколько больше. Эти голые, детские и взрослые человеческие останки, обожженные до коричневато-белесого цвета, были еще и давленными. Чуть подальше на путях стояло десять вагонов. В них сгорело все: и полки, и перегородки купе, и люди с их отпускным скарбом. Пахло жженым человеческим мясом. На железном полу в вагонах кое-где лежали скукоженные куски человеческих тел.

Молоденькие солдаты прочесывали лес, собирая останки людей и их одежды. Вчерашние мальчишки, еще недавно сидевшие за школьной партой, ерничавшие, изображая из себя взрослых, вдруг увидели такой кошмар, который мог привидиться только во сне или в бреду. Они к этому не были готовы. Их тошнило, выглядели они беспомощными мальчишками, защитить которых могла только мама, а мамы рядом не было.

Застыв душой, как лед, я шел вдоль этого скорбного ряда человеческого ужаса и тяжело молчал. Мне нужны были силы, чтобы думать еще и о тех, тоже жареных, но еще живых и нуждавшихся в помощи. Немало повидавший на своем веку, я понимал: боль и тяжесть пройдут, непременно, а люди останутся. О них и надо позаботиться. В то время у меня за спиной было мощнейшее государство, опираясь на которое можно принимать любые решения в пользу пострадавших. Я распорядился: как можно быстрее выяснить, сколько людей оказалось в окрестных больницах и что нужно сделать для их выздоровления. Российский министр здравоохранения, полный, но подвижный, деятельный человек, оказывается, уже распорядился. К месту катастрофы летели новые врачебные бригады, везли медикаменты… Система, которую сегодня клянут на все лады, позволила тогда оперативно принять необходимые меры по спасению людей. За сутки (!) мы доставили из Франции 30 специальных коек».

Визит первых лиц

С сарказмом вспоминал Георгий Ведерников появление на месте катастрофы Михаила Сергеевича Горбачёва. Процитирую из его интервью газете «Челябинский рабочий» от 3.06.1999 года. «Побывал на месте катастрофы и генеральный – М. С. Горбачёв. Правда, к железнодорожному полотну он не подходил, берег свои нервы. Выйдя из вертолета, направился к лесу. Мы – все за ним по раскисшей после дождя глине. Потрепавшись по пути на великую тему: «Ну, как дела?», он вернулся к вертолету и отбыл вместе с председателем Совмина. Зато в глазах простых людей в очередной раз прослыл «человеколюбивым». Ведь назавтра все газеты – и центральные, и местные – пестрели фотографиями М. С. Горбачёва, сделанными, вроде бы, на месте катастрофы».

Визит первых лиц государства уже мало что менял. Основная часть работы по спасению пострадавших была позади, а мертвым даже сам Бог уже не помощник. Местные жители вместе с военными и работниками милиции помогли медикам увезти с места катастрофы живых. И это было самым главным. Еще через 17 часов пустили поезда, даже не успев, как следует, просеять песок и щебень. На путях, даже спустя много дней, все еще находили человеческие останки. А как можно было поступить иначе – стояла вся Транссибирская магистраль.

Принять на себя человеческую боль

Самая незавидная доля выпала Ведерникову. 16 дней отработал он в Аше на месте взрыва. Спал, по его словам, два-три часа в сутки. Перед людьми и совестью он отвечал не только за живых, но и за мертвых, которых предстояло опознать и предать земле. Под его руководством десятки прикомандированных из Москвы, Челябинска, Уфы проводили опознание, передавали тела родственникам (только погибших по документам насчитывалось 573 человека), занимались тем, что перераспределили пострадавших по больницам и отправляли их к месту лечения. А еще надо было накормить, поселить родственников, обеспечить их транспортом. Тогда еще не умели в полной мере оказывать психологическую помощь, не было и подготовленных специалистов, их миссию выполняли члены государственной комиссии. Но больше всего доставалось Ведерникову. Ему, как представителю государства, которое все справедливо считали главным виновником страшной трагедии, приходилось принимать на себя всю человеческую боль, горечь утрат, слезы людей, несправедливые упреки и обвинения за все, в чем был и не был виноват. Случилась катастрофа – виноват, как допустили такое; восстановили движение поездов – снова нехорошо, поезда пошли по останкам погибших, по их костям. Еще не успели потухнуть угли пепелища, как в судах появились первые иски, в которых фигурировало имя Ведерникова.

На его плечи легла и главная тяжесть встреч и переговоров с родственниками пострадавших. Ему приходилось отвечать на самые неудобные вопросы, смотреть в глаза матерей, чьи дети были на грани жизни и смерти, и находить слова, обещать, что врачи постараются спасти, делают все возможное. А утром, на очередной встрече, выворачивая наизнанку душу, говорил совсем другое – «не смогли…», «сделали все возможное…», «выражаем соболезнование». Да и как, спрашивается, можно было обещать матери, если ты знаешь, что ее ребенок не сегодня-завтра умрет. Святая ложь была нужна как лекарство, как бальзам на душу. И он врал, не зная, как еще можно было, хотя бы на сутки, продлить у людей надежду. Это, как говорил потом Ведерников, и было самым тяжелым в общении с людьми в минуты их несчастья.

Такого всеобщего горя не было со времен войны

То, с чем руководителям области довелось столкнуться в июне 1989 года, масштаб и последствия катастрофы, не имели себе равных в мировой практике. Взрыв под Ашой получил статус самой крупной катастрофы на железной дороге за всю историю. Она стала непреходящим и незабываемым горем, болью и нервом времени, о ней писали и говорили все зарубежные и советские СМИ. Катастрофа приобрела масштабный, вселенский характер. Но бороться за жизнь и здоровье людей пришлось в основном челябинским, уфимским и московским врачам.

7 июня 1989 года тысячи людей собрались у здания челябинской школы № 107, чтобы проводить в последний путь четырех ее учеников. Слез не могли сдержать самые стойкие и закаленные уральцы. Такого всеобщего горя старожилы Челябинска не помнили со времен войны. В школе вывесили портреты всех погибших, провели богослужение. Это было тоже непривычным ритуалом. Религия в то время только еще возрождалась, священника в рясе и процедуру отпевания многие видели и слышали впервые. На следующий день хоронили еще 11 человек. А всего школа похоронила 37 самых лучших своих учеников и трех педагогов.

Удивительное изобретение профессора Лифшица

Первых пострадавших в Челябинске мы ожидали только к вечеру 4 июня. Самое трудное тогда было – в течение считанных часов развернуть ожоговый центр. Этим занимались чиновники облздрава и главный врач МСЧ ЧМК Алексей Викторович Козлов со своим персоналом. Решать им приходилось самые простые вопросы - прежде всего, на что положить больного, если у него обожжены и спина, и грудь. Без соответствующего оборудования не обойдешься, нужны были специальные кровати, с постоянной вентиляцией снизу и сверху. А их изготовлением никто в СССР в то время не занимался. Выход нашли. Завезли в больницу рыбацкие сети и натянули их на обычные железные кровати вместо панцирных сеток.

Удивительное изобретение! Нужно отдать должное профессору Роману Иосифовичу Лифшицу – это была его идея. Крупный специалист в области ожоговой медицины, он был высоко оценен всеми, в том числе и врачами из-за рубежа. К вечеру в Челябинске удалось подготовить 240 мест для приема пострадавших.

Больных доставляли самолетом. Бригады врачей принимали их в аэропорту и со всеми мерами необходимой помощи в дороге везли в медсанчасть ЧМК. Все лучшие, наиболее квалифицированные медики были мобилизованы, с ними провели занятия по специфике ожоговых больных. Дважды приезжал министр здравоохранения России академик Потапов, инспектировал процесс лечения, устраивал экзамены медперсоналу и, чем мог, оказывал материальную поддержку. Но не последнюю роль играла и моральная поддержка. Помню, как во время очередного обхода один мальчик, придя в себя, требовал, чтобы министр подошел и к нему. Я передал Потапову просьбу мальчика, и он надолго задержался у его постели, внося по ходу беседы коррективы в его лечение. Потом мы с Сашей Малашкиным (так звали того мальчика) часто вспоминали, как его от смерти спасал сам министр здравоохранения России.

Иностранцы поражались умению наших врачей

Через Детский фонд, отделение которого в Челябинской области возглавлял тогда художественный руководитель и главный режиссер Театра юного зрителя Тенгиз Махарадзе, удалось привлечь для консультаций и лечения врачей из Англии (Шотландия), где часто возникали травмы шахтеров от пожаров и был накоплен большой опыт лечения и посттравматической реабилитации. Но вначале в Челябинск прилетел президент Московского отделения английской фирмы «Орбитэл» мистер Джоунс с супругой. Он привез с собой несколько коробок с медикаментами и оборудованием и известие, что в Челябинск прилетает бригада британских врачей – очень хороших специалистов. Летят добровольцы, готовые поделиться с нашими медиками своими знаниями и опытом. А на следующий день вечером прилетели и они, эти замечательные парни, с которыми мы подружились и плодотворно сотрудничали, перенимая их опыт и знания. Кроме огромного опыта, от наших врачей их отличала техника и оборудование, которые они привезли с собой. Иностранные специалисты поражались умению наших хирургов делать сложнейшие операции по пересадке кожи (а это тонкая, почти ювелирная работа) без специальной аппаратуры. Просто и вручную, но зато настолько мастерски, что даже видавшие виды англичане поражались. Сами они не отважились оперировать детей без привычной и необходимой в подобных случаях техники. Позже, опять же через Детский фонд, мы отправляли детей на лечение и косметические операции за рубеж. Когда их собирали, я всегда был с ними. Этот контакт, по-видимому, запомнился. Некоторые из них года четыре обращались ко мне с различными просьбами, хотя я уже не работал в облисполкоме и мало в чем мог им посодействовать.

12 миллионов раздора

Сразу после катастрофы в СМИ был объявлен счет, на который начали поступать средства в помощь пострадавшим от граждан и организаций. За короткое время удалось собрать почти 12 миллионов рублей. Крупная по тем временам сумма, на нее можно было построить, по самым грубым подсчетам, десять школ. Встал вопрос, как распорядиться собранными средствами. Деньги многим не давали покоя. Из-за них начал разгораться большой скандал. Пострадавшие (журналисты в большинстве своем встали на их сторону) считали, что эти деньги должны принадлежать им. Точка зрения власти, и я ее полностью разделял, была такова: народные – не означает мои. Власть и пресса в том конфликте оказались по разные стороны баррикад…

Руководители области предпочли публично свое мнение не высказывать, и я оставался с журналистской братией и пострадавшими один на один. Где только меня ни перехватывали с телекамерой и микрофоном! Особенно усердствовала Элла Примакова, ходившая за мной буквально по пятам и комментировавшая любые мои слова на свой лад. Потом я понял, что это было с ее стороны частью пиар-кампании. Элла решила пойти на выборы в областной Совет, нуждалась в голосах избирателей и комментировала ситуацию вокруг этих денег на свой лад. Меня тогда поддержал только один журналист, корреспондент областного радио Борис Дурманов, его репортажи шли в эфир без комментариев.

Ожоговый центр или выплаты пострадавшим?

Кого только ни подключали! Однажды заявился даже народный депутат СССР Михаил Лежнев. Как народный избранник, он тогда еще только набирал силу, и у него пока не было того апломба, безапелляционности и самоуверенности, которые появились позже («Не хочешь жить по Брежневу, голосуй за Лежнева!» – помню до сих пор). Михаил Александрович говорил мне и во время личных встреч, и по телефону: «Ну, что ты, Леонтий, отдай эти деньги людям, зачем тебе нужна головная боль».

Почти ежедневно проходили какие-то встречи, совещания, консультации. Высказывались разные предложения, я стал одним из самых известных в области работников облисполкома. Защищая интересы государства и общества в целом, не понимал тогда, почему надо заботиться только о пострадавших? А кто подумает обо всех остальных? В нашей металлургической области, где и так море огня, могли быть и другие катастрофы, да они и случались время от времени. Мы хотели народные деньги использовать на строительство ожогового центра.

Но люди настаивали: «Человеческая жизнь у нас стоит копейки, и, если государство не может выплатить пострадавшим достойную компенсацию, отдайте хотя бы эти деньги нам». И мы отдали. Точнее, разделили на три части. Одну – Детскому фонду, другую – собесу, для выплаты оставшимся в живых, третью – отдали Ассоциации родственников погибших в результате катастрофы.

Боль не отпускает до сих пор

Теперь, после стольких лет, я ни на минуту не пожалел, что не настоял тогда на своем. И сегодня бы, уже не раздумывая, отдал бы, все до копейки пострадавшим людям. Того государства, во имя которого мы так старались, давно нет, а нынешнее нас страшно унизило. Стоило ли во имя такого будущего ломать копья и проявлять рвение ради того, кому никто из нас не нужен?

Трагедия под Ашой не отпускала меня долгое время. Вместе с группой энтузиастов, в частности с Александром Константиновичем Новокрещеновым, директором спортивно-технического клуба «КамАЗ», в 1993 году мы провели первый турнир юных хоккеистов, памяти их ровесников, кто погиб в катастрофе. Среди них было много ребят из молодежной хоккейной команды «Трактор». Турнир получился международным, пригласили команду даже из Финляндии. Время было смутное, для многих – голодное. Покупали на свои кровные фрукты, конфеты, сувениры и призы, вспоминали тех, кому судьба послала страшную, трагическую смерть. Прощание не закончилось.