Республиканский травматологический центр Министерства здравоохранения Донецкой народной республики – особый объект для нынешнего поколения дончан. Его стены, словно некий волнолом, о который ежедневно бьются ударные волны непрекращающейся войны Вооруженных сил Украины против народа Донбасса. И только мужество и профессионализм донецких врачей, их верность долгу, заставляет эти волны отпрянуть в бессилии, а, значит, спасти жизни тех, кого едва не уничтожила эта война.

Бывшая областная травматологическая больница в кратчайший период после нападения орд ВСУ на ДНР реорганизовалась под военно-полевую хирургию, чтобы оказывать помощь пострадавшим от боевых действий жителям Донецка и других городов и сел республики, как гражданским, так и военным.

Этот медицинский центр и раньше, до войны, был прославлен на всю страну, здесь проводились редчайшие высокотехнологические операции, излечивались самые тяжелые травматические случаи. Именно благодаря высочайшему мастерству местных врачей «Травма» (как по-простому называют ее жители Донецка) стала спасением для сотен и тысяч раненых и покалеченных.

Наш собеседник – Вадим Игоревич Оноприенко, хирург от Бога, кавалер Ордена «За заслуги перед республикой», и Георгиевского креста IV степени, заместитель директора РТЦ МЗ ДНР по хирургии. Он плоть от плоти дончанин, родился в Дебальцево, закончил донецкий мединститут. Когда началась война и многие жители Донецка стали разъезжаться по более безопасным местам, он остался на своем посту, работал и за себя, и за того парня. Георгиевский крест получил за Иловайск. Когда привезли автобус с 19 ранеными, он в тот момент был единственным хирургом в центре, и всех с этого автобуса лично оперировал, доставал осколки, возвращал к жизни.

– Вадим Игоревич, помните первые ощущения, когда внезапно закончилась мирная жизнь?

– Да, конечно. Боевые действия начались у нас в Донецке в мае 2014 года. Для нас, конечно, для людей, которые жили на Донбассе, занимались обычными мирными делами, это все было шоком. В первый раз мы увидели вооруженных людей в балаклавах, в первый раз столкнулись с потоком раненых, в первый раз стали свидетелями боевых действий на собственных улицах. 26 мая 2014 года, когда со стороны войск так называемого АТО начался штурм аэропорта, мы начали принимать первых пострадавших мирных жителей – из микрорайона Октябрьского, поселка Спартак, которые находятся в непосредственной близости к аэропорту. С каждым днем – все больше и больше. Первое массовое поступление мирных жителей было в августе, после обстрела Ворошиловского района, когда снаряды попадали возле торгового центра «Green Plaza». Затем было 1 октября 2014 года, ракета попала в маршрутку возле издательства «Радянска Донетчина». мы одновременно приняли больше 30 человек. Больнице было очень трудно, потому что из 700 человек коллектива центра здесь оставалось всего 140. Очень многие уехали, потому что боялись. Кто в Украину, кто в Россию. Винить этих людей нельзя, они, прежде всего, беспокоились о своей жизни, о своих семьях.

Мы же здесь работали по двое-трое суток через сутки. Одна медсестра у нас шесть суток дежурила беспрерывно. Дневали и ночевали в больнице. Еще и потому что район «Текстильщик», где я, например, жил, подвергался постоянным массированным обстрелам и там невозможно было находиться. 1 декабря 2014-го в мой дом на улице Жарикова прямым попаданием угодила ракета «Град». Я живу в третьем подъезде, а снаряд прилетел в первый подъезд, как раз на уровне моего этажа. У меня трое детей, и внук маленький. Мы с детьми ползимы просидели в перегородке, под лестницей. Когда начались первые обстрелы, дети не знали, что делать, в ванную прятались.

Очень трудно было еще и потому, что тревожила эта политическая нестабильность, люди действительно не могли понять, что и как будет дальше, что станет с Донецкой народной республикой, какие будут отношения с Украиной.

– Как, за счет чего Донецк выстояли в эти самые тяжелые дни?

– Для нас самые трудные месяцы – это август-сентябрь 2014 года, когда буквально некому было работать. Медикаментов практически не было. Нечем было больных лечить. За счет чего мы выживали? Первое время – за счет помощи Красного креста и за счет гуманитарной помощи из Российской Федерации. Если бы Россия нам вовремя не протянула руку помощи, нам было бы очень и очень трудно.

Еще должен сказать огромное спасибо Российскому фонд мира, его президенту Леониду Эдуардовичу Слуцкому. Я с ним познакомился в Москве, когда выступал в прямом эфире на передаче «Специальный корреспондент» в начале 2015 года. И этот замечательный человек откликнулся, пришел на помощь. Выслал и комплектующие, и металлоконструкции, и гипсовые бинты, которых тогда не было просто. Пять операционных столов «Армед».

Кроме того, хотел бы обязательно поблагодарить вашу землячку с Урала, мою одноклассницу Светлану Козяр, которая живет в Екатеринбурге. Мы с ней связались в соцсетях и благодаря ей мы получили прибор ультразвуковой кавитации, который предназначен для обработки костных полостей и сильно загрязненных ран. Он стоит 400 тысяч рублей. Мы получили два прибора. Один – от фонда мира и второй – при помощи Светланы и губернатора Свердловской области.

– Как обстоят дела в Центре сегодня? Судя по тому, что мы видели работа идет в четко отлаженном режиме…

– На данный момент, конечно, мы шагнули далеко вперед по сравнению с 2014-15 годами, у нас появилось оборудование первой необходимости, появились материалы, есть практически все для оказание первой медицинской помощи, возможности наши стали намного выше.

За первые девять месяцев войны мы приняли более 1883 человека амбулаторно и 633 человека госпитально. Осколки, переломы, ожоги и т.д. В те дни мы принимали пострадавших ежедневно, потому что каждый день шли обстрелы жилых кварталов Донецка. Они и сейчас продолжаются. У нас на «Текстильщике» я слышу это каждый вечер, когда гремит в поселках Трудовские, Старомихайловка. Сейчас к счастью мирных граждан из Донецка, пострадавших от обстрелов, у нас давно уже не было, массовых поступлений из республики тоже давно не было. Последнее поступление было в конце апреля 2016-го, когда в Еленовке под миномет попали люди на блок-посту. Тогда пять человек погибли, более десятка раненых. (Кстати, через неделю после нашего отъезда случилось новое обострение конфликта на Донбассе, и ВСУ после долгого перерыва вновь выпустили несколько ракет по центру Донецка. Мы созвонились с Вадимом Оноприенко, и он рассказал о том, что 1 февраля вновь было массовое поступление раненых мирных жителей).

В принципе и сейчас, в более-менее мирное время, кроме боевых травм никто не отменял уличный травматизм, спортивный, бытовой. Донецк – миллионный город. Он и до войны был городом повышенного травматизма, за счет шахт, металлургических предприятий. Нам скучать не приходилось ни в мирное время, ни в военное.

– Часто возвращаетесь мыслями к тем трагическим дням, когда ВСУ хотели утопить Донбасс в крови, когда приходилось часами не отходить от операционного стола.

– Самое страшное в этих воспоминаниях – детские слезы ужаса и боли. За время войны мы приняли более 100 детей, пострадавших от обстрелов. Самой младшей девочке было три недели, ее привезли с осколочным ранением из Горловки. Одного ребенка нам, к сожалению, спасти не удалось. Это было в сентябре 2014-го, 15-летний мальчик зашел в цветочный ларек в Киевском районе. Было прямое попадание, ему оторвало обе ноги. К нам его привезли еще живого, но травмы были несовместимыми с жизнью. Мы прошли через ад.

22 января 2015 года был трагический случай на Боссе, когда снаряд попал в троллейбус, в этот же день мы принимали массовое поступление пострадавших жителей поселка Абакумова, подвергшегося обстрелам. В тот день приняли 134 человека.

Тогда уже нам было проще. Центр уже начали получать помощь в необходимом объеме. Вернулись многие врачи, коллектив практически восстановился. И мы развернули все операционные, которые у нас есть, вызывали дополнительно бригады врачей. К тому моменту работа центра была налажена.

– То есть через какое-то время часть уехавших работников центра все же вернулись назад в Донецк?

– Да, сегодня возвратилось практически 80 процентов коллектива. Уже в октябре-ноябре 2014-го многие вновь приступили к своим обязанностям. Ну а тех, кто не вернулся, нам грех судить. Кто-то из-за страха, кто-то по политическим мотивам – это, я считаю, личное дело каждого.

Мы сейчас потерь не ощущаем. Потенциал полностью восстановился, высокотехнологические, ортопедические операции делаются и научная работа продолжается. В декабре прошлого года трое наших докторов получили кандидатские диссертации, получили научные степени. То есть мы идем вперед.

Главная наша беда – недостаток и износ оборудования. Мы приняли за период боевых действий больше 5000 человек. К сожалению, оборудование износилось. Поэтому мы, естественно, ищем спонсоров. Поскольку республика никем не признана, она сама покупать оборудование не может, только с помощью России и благотворителей.

– А что необходимо в первую очередь?

– Порой элементарные вещи становятся проблемой. Нам, например, нужны новые негатоскопы, на которых мы смотрим рентгеновские снимки. Тем, что у нас есть – по 50-60 лет. Стоят они недорого. Однокадровый негатоскоп – 4500 рублей, 4-кадровый – 11200, но даже эти деньги найти – проблема.

Мне в реанимацию нужна специальная каталка для лежачих больных. Нам фонд мира одну купил за 35,5 тысяч рублей российского производства. Нужна еще хотя бы одна, улучшенная. Электрокоагулятор очень нужен для операционной. Ищем спонсоров. Нам нужны не деньги, а именно оборудование. Если Челябинск, Танкоград нам поможет, будем только благодарны.

– В больницу ведь тоже снаряды попадали?

– Да, до сих пор дыра в здании осталась. К нам в здание снаряды прилетали регулярно. Когда «Точка-У» ударила, у нас в конференц-зале потолок смело просто, окна, стены в операционных посыпались. На пятом этаже одна стена в операционной рухнула.

Когда по больнице стреляли, мы в подвал бегали. Город же убежищами не особо был оборудован, никто же не предполагал, что к нам война придет. И раненых с собой таскали, укрывали.

Нет слов говорить о тех, кто обстреливает наш город, мирных жителей, детей. Человек, который стреляет в детей, не имеет ни чести, ни совести, ни веры, ни национальности.

– Мы больше говорили про мирных жителей, а через ваши руки прошло и много военных, причем «с разных сторон баррикады».

– Да, конечно. Очень многие прошли через меня. Я же зам по хирургии, и когда шли массовые поступления военных, гражданских и военнопленных, в такие дни выходных у меня не было. И раненых пленных украинцев сюда же к нам привозили, а куда еще? Уже с августа-сентября 2014-го. Мы их тоже лечили, ставили на ноги. На них просто смотреть жалко было: сопляки, которых силой позагоняли и направили на Донбасс, они даже не знали зачем они сюда идут. И киборги здесь лежали эти с аэропорта. Мы принимали всех пленных, которые нуждались во врачебной помощи. А что делать? К пленным у нас отношение было весьма гуманное. Лечили их теми же средствами, что и всех.

У нас лежал пленный с тяжелым ранением, мы ему провели семь блестящих операций, спасли его и отправили туда, обменяли. А потом один из украинских телеканалов выдал, что мы его лечили только глюкозой. Мы специально подняли историю болезни, на него было израсходовано только лекарств на 186 тысяч гривен. В итоге этот канал перед нами извинился.

Мне пленные говорили потом: «Нам вас описывали, как каких-то варваров, убийц». Они не ожидали, что к ним медперсонал будет относиться с состраданием. Один мне говорит: «Только не колите мне укол, от которого люди умирают». Эти киборги на нас смотрели и удивлялись: «Мы думали, что воюем с нелюдью, террористами». Там у них в головах, в мозгах – такое месиво.

– А с уехавшими коллегами-врачами общаетесь?

– Общаемся и с коллегами по ту сторону, в частности, по профессиональным вопросам, политических тем не трогаем. Я дружил с человеком 20 лет. Он уехал, но мы продолжаем созваниваться, поздравлять друг друга с праздниками. Не разрывать же связи. Это только их украинские СМИ называют нас террористами, ненормальными, злобными сепаратистами. Обычные люди и там, и здесь все прекрасно понимают. Ну какие мы террористы. Только глупые люди могут поверить, что здесь кто-то стреляет по своим.

Мы делаем свою работу. Мы пережили и испытали очень многое. Но есть то что я не забуду никогда. Солдат несет мне девушку, говорит: «Держи». Я ее беру, и моя рука провалится ей в спину, ранение такое было разрывное. А детей разорванные тела видеть, женщин, которых в домашних халатах привозили. И кто террористы после этого?

Константин Бурков

Фото Алексея Гольянова