80-летних журналистов почти не бывает. По многим причинам. Тут и биология – нужно еще сохранить тонус ума и тела, и психология – эмоциональное выгорание никто не отменял. Нужно, чтобы тебе самому было интересно то, что ты делаешь. А когда это интересно и другим – можно говорить о явлении.

Михаил Саввич Фонотов – явление. Он – публицист, краевед и в своем роде философ. Фонотов – это имя в российской журналистике и челябинский бренд. Он изучил вдоль и поперек Южный Урал, но главное – своими душевными вибрациями попал в резонанс с этим местом на Земле.

Начинал корреспондентом в брединской районной газете, работал в Карталах, потом его пригласили в «Челябинский рабочий», собкором в Верхнеуральске, затем он стал собкором «Комсомольской правды», а после снова вернулся в «Челябку», и был с ней до ее конца.

Материалы Фонотова, написанные для газеты, которая, как известно, живет один день, продолжают жизнь в его книгах. И никто не смог бы заметить «подвоха», будто писал он с прицелом на вечность. Просто есть в его текстах какая-то не журналистская даже, а человеческая добросовестность.

Не помешай никому

– Михаил Саввич, как у вас возникает текст?

– До того, как сесть за стол, мне необходимо созреть. Я должен ходить, настраиваться, доводить мысли, нащупывать слог. И когда уже нельзя не сказать, когда подключается чувство, – возникает текст.

– И в момент написания текста вы ведь продолжаете размышлять.

– Продолжаю. Вроде так.

– Ваши тексты особые. Мне кажется, человек, читая вас, совпадает с вашим ритмом, подпадает под обаяние мудрого простодушия, проникается доверием. И выскочить из этой «колеи» уже не может. И обязательно дойдет с вами до вашего вывода. Я, даже если не согласен с вашим выводом, понимаю, как вы к этой мысли идете. Это позволяет мне, как минимум, вашу точку зрения уважать. Но у меня вопрос: всегда ли вы получаете желаемый ответ на поставленный перед собой вопрос?

– Я получаю такой ответ, какой получаю. Какой, в итоге, получается. Иногда неожиданный, иногда – в последний момент, с последними строками. Но чаще всего – задуманный.

– Журналистика для вас – исследование жизни или её описание?

– Меня привело в журналистику то, что она всегда среди людей. Почему-то я всегда опасался того, что где-то – большая жизнь, а я – в сторонке от нее. Что жизнь идет, а я не успеваю за ней. Журналистика вездесуща. Это первое. И второе – мне мало о чем-то узнать, мне надо это рассказать, пересказать другим. Предпочитаю слово «просветитель».

Абсолютно не гожусь для журналистики

– Я должен, наконец, признаться, что по своей натуре абсолютно не гожусь для журналистики…

– Вот как?

– Да. Журналист должен, при первой же встрече, расположить собеседника. Он должен покорять обаянием. Должен быть общительным. Легко заводить знакомства.

У меня этого нет. Для меня огромный труд кому-то позвонить. Вообще, я сделал вывод, что прожил по принципу: не помешай никому. Я боялся кому-нибудь помешать. Чем-нибудь. Вся моя сущность не способствовала моей работе, я ее преодолевал.

Так вот к твоему вопросу. В журналистике мне, наверное, ближе исследование. В работе всегда получалось так, что я натыкался на какую-то проблему, заболевал ею, втягивался в нее, пытался копнуть глубже и взять шире. За все годы наберется, может быть, десятка два таких проблем.

– А давайте с примерами…

– Помню, когда я приехал в Бреды, было время уборки. Урожай оказался неважным. На следующий год я уже сам участвую в проведении посевной. Сажусь на сеялку 30 апреля, чтобы сдать репортаж, что отсеялись к 1 мая. А дальше…

Все ждут дождей, а их нет. Всходы на полях, еще недавно радующие глаз и обещающие хороший урожай, с каждым днем чахнут. Погода неумолима: посевы покрылись желтизной. И тут, уже в июле, ненастье. К сожалению, запоздавшее. Агрономы: «Двух недель не хватило».

Я стал думать об этих злополучных двух неделях. И однажды в библиотеке наткнулся на книгу Терентия Мальцева. Он предлагал сеять попозже. Не спешить с этим. Он рекомендовал такой срок сева, чтобы как раз эти две недели подтянуть к дождям. Но в те годы нельзя было и заикаться о поздних срока сева.

– Вы ведь спустя какое-то время с Мальцевым познакомились лично…

– Да, познакомился, уже в «Комсомолке». Я много раз к нему ездил, мы довольно близко сошлись… Так вот, я принялся исследовать. При всех встречах говорил с агрономами. На метеостанции выписывал летние осадки по годам. Рисовал графики. Написал статью, отправил ее в «Челябинский рабочий».

Чтобы не углубляться в подробности, скажу, что та статья не вышла. Зато я выступил с результатами своих изысканий на агрономическом совещании. Это было, наверное, немного комично: журналист «учит» агрономов. К слову, задумался не я один. О сроках сева писали Хрущеву специалисты, в газете «Сельская жизнь» была даже дискуссия на эту тему. Прошло много лет, но сейчас на Южном Урале сеют именно в эти поздние, майские сроки.

– Вот вы провели добросовестное исследование, убедились в своей правоте. Но живая мысль наталкивается на непреодолимое препятствие. По ту сторону – косность, может быть, даже тупость. И что?

– Я не настаивал, не обивал пороги, тем более не возмущался. Я понимал: одно дело я, журналист, написал в газете. Другое – вот тебе отделение или совхоз, работай агрономом и доказывай.

– А каковы в таком случае возможности нашей профессии?

– Доводить до общества свою позицию, что тоже непросто. И обязательно – дотошно исследовать противоположную точку зрения.

– Это не совсем журналистика…

– В том-то и дело! Конечно, я иногда с удовольствием делал репортажи, интервью. Но потом были еще десятки проблем, в которые я снова вклинивался.

В гуще жизни

– Вы как-то обмолвились, что работа в районной газете в Бредах в самом начале вашей журналистской судьбы – едва ли не самое счастливое время в вашей жизни. Неужели?

– Да, в Бредах, четыре года. Я им благодарен.

– А что там было такого, чего не было в Челябинске или других местах?

– Дело в том, что я уже осознал свое тяготение к письму. А чтобы иметь право что-то сказать людям, надо окунуться в гущу жизни, познать ее, накопить жизненный опыт. Я окончил Ростовский университет. Но окунаться в жизнь Ростова-на-Дону не хотел, потому что это город-курорт, жизнь в нем, как мне казалось, не настоящая.

Тогда интуитивно, а сейчас осознанно я понимаю, что земледелие и животноводство – это и есть изначальная основа, гуща жизни. В эту гущу и я влез. На мотоцикле объездил район. Всю зиму – по фермам, пропах силосом. Все лето – по полям, в пыли.

– На мотоцикле по бездорожью «ради нескольких строчек в газете». Романтично…

– Да, то ты на мотоцикле, то мотоцикл на тебе… Мой первый материал в «Комсомолке» назывался «Всадник в степи». О пастухе. Мне потом рассказали, что обозреватель на летучке в «Комсомолке» расхвалил статью: «Автор досконально знает жизнь пастуха». Как раз того я и добивался – знать, вжиться.

«Не люблю попугайничать»

– Какой журналистский жанр вам сейчас ближе?

– Сейчас, когда вооружен диктофоном, чувствую себя комфортно в жанре интервью. Если разговор состоится, выявляются оба собеседника. Можно создать представление и о том, кто спрашивает, и о том, кто отвечает. Поэтому предпочитаю интервью перевести в беседу. А в ней не ограничиваюсь вопросами, а позволяю себе высказаться, поразмышлять. И мы – оба – беседуем.

– Путин как-то то ли в шутку, а то ли всерьез привел это высказывание: «После смерти Ганди и поговорить не с кем». Вам до сих пор попадаются по-настоящему интересные собеседники?

– Не всегда работаешь, как хотелось бы. Многое зависит от того, чего я хочу от собеседника: или необычной судьбы, или его умственного багажа. Другой подход – каждый интересен. Каждый чем-то интересен, правда, этот интерес не всегда подходит газете.

– С кем сегодня хотелось бы побеседовать из тех, с кем говорили?

– Со многими! Но иначе.

– Терентий Мальцев?

– Мы с ним говорили по многу часов. Я даже подумывал бросить все и пойти к нему работать. Потому что его агротехнику стали перенимать, забывая назвать автора. Приходилось его защищать. Одна из статей в «Комсомолке» называлась «Академик земли».

– Кем вы могли у него работать?

– Помощником. Он – дважды Герой соцтруда – рядовой колхозный полевод. Мыслитель, мудрец, философ. Об этом можно долго говорить. Ему вроде воздавали должное, был всеми признан, но в последние годы в колхозе и в районе считалось, что он мешает со своими идеями.

Такие люди как Мальцев – как кость в горле. При любом времени они выпирают. Он известен в стране, и его не прижмешь особенно. Но так: ровный строй стоит, а он – выпирает.

– А вы ведь тоже выпираете, Михаил Саввич…

– Нет. В передних рядах мне неуютно. Правда, я не люблю попугайничать. Даже в быту. Помню время, когда мужчины друг к другу обращались «старик», была такая мужская мода. А я, представь, не мог себя заставить обратиться к кому-то: «старик». Ни разу. Повторять, как все, – не хочу, да и не могу…

– Читателю вы этим и любезны, «лица необщим выраженьем».

– Не знаю, что ценят читатели. Боюсь переоценивать. Хотя, бывало, как проснешься: сегодня вышла «Комсомолка», а в ней – моя большая статья, не без полемики. Тираж газеты – десять миллионов! И, значит, какие-то тысячи, а то и десятки тысяч людей попали на мою статью. По всей стране ее читали. Кто-то согласен, кто-то нет, шло неведомое мне обсуждение. А я в суете будней об этом и не догадывался…

– В пору вашей работы в «Челябинском рабочем» обратная связь была очевидной: люди и звонили, и приходили. А еще – вырезали ваши заметки, хранили их, как хранят память о чем-то важном. Это потрясающе!

– Да, вырезали. И письма писали. Разные. Например, такое, недовольное: «Не пиши про политику, пиши про природу».

За физиков, за лириков…

– Кстати, вы же были одним из первых, если не первым, журналистом в Челябинске, кто стал заниматься темой экологии. Даже являлись, как сейчас бы сказали, лидером общественного движения – по очистке реки Миасс. Горжусь, что однажды, будучи еще школьником, ходил вам помогать. Еще помню, как вы 30 лет назад писали о судьбе деревьев в городе. И заголовок – «Столботворение»…

– Это про так называемую санитарную (?) обрезку – срезают крону, оставляют голый ствол, как столб. Потом понял, что специалисты «Горзеленстроя», люди, с которыми я вроде бы сотрудничал, сами способствуют этому. Они за это получают деньги.

– Почему-то не удивлен, что ничего не изменилось с тех пор…

– Да, столботворение продолжается. Что касается природы, то я пережил несколько стадий. Была стадия юношеского восхищения научно-техническим прогрессом. Я был сначала за физиков. Потом стал за лириков. Мне было жаль уходящую деревню. Вместе с писателями-деревенщиками отпевал ее.

А природа ко мне пришла от поля, от земледелия. Я стал смотреть: человечество и природа – как они ладят меж собой? Вычитал где-то: есть первая природа, нам данная, а есть и вторая, создаваемая человеком. Получается, вторая природа наступает, расширяется. А первая скукоживается. Стало жаль ее, первозданную…

А потом опять произошла перемена. Все больше асфальта, все меньше травы. Как быть-то? К чему все приведет? Или исчезнет первая природа, когда человечество построит свою, или же надо воевать со второй природой, одергивать ее, тормозить. Куда двигаться – вперед или назад?

– Нашли ответ?

– Понял: только вперед. Более того, видимо, у человечества был такой период, когда оно должно было надымить, нагрязнить. В Европе и Америке этот период пережили. Там есть реки, которые почти возвратились в первоначальное состояние. Есть города, которые преобразились, стали дружелюбными природе.

Человек вроде бы безудержен. И даже, может быть, безумен: остановится он или пойдет до конца и сорвется с обрыва? Нет, остановится. Дойдет до края, но остановится. Начнет искать середину. Часто находил у Толстого мысли, противоречащие друг другу. А потом понял: он берет проблему и думает над ней, думает, идет, идет, пока не дойдет до «обрыва» – до несуразицы. А потом возвращается и останавливается где-то близко к золотой середине. Чтобы найти золотую середину, надо измерить весь путь. Понять, где тот край и где этот.

– То есть человечество в потребительском отношении к природе дойдет до крайности, заглянет в бездну, испугается и отойдет?

– Бездна-то уже перед нами, и я думаю, что научный и технический прогресс спасут нашу природу. Они-то и подскажут, как нам вернуться назад. То есть, надо идти вперед, чтобы вернуться назад.

Допустим, «сороковка», Челябинск-40, теперь Озерск. Проблемы атомной отрасли. Тоже целый пласт моей жизни. Не было другой темы, которая доставила мне столько читательских несогласий, упреков и даже проклятий.

На митингах кричали: «Закрыть «Маяк»! Не надо нам никакой АЭС!». Закрыть-то закрыть, но ведь уже загрязнили землю и воду радиацией. Мы, обыватели, неграмотны в этом смысле. И, значит, только они, спецы, атомщики, те самые физики, которых мы недавно возносили до небес, уже знают или еще узнают, как решить проблемы радиации. Вот моя логика. И время это подтверждает.

Фунот

– Михаил Саввич, мне кажется, у вас очень интересные отношения с географией. У вас две исторические родины. Одна родина реальная. И есть Южный Урал, место вашей жизни. Я прав?

– Да.

– Если посмотреть на карту – это огромный ареал. Все это пространство для вас, скажем так, не совсем чужое. И еще примечательно ваше движение, его вектор: с запада на восток. И Челябинск, насколько я знаю, мог стать не конечной точкой в этом движении.

– Да, я хотел ехать в Сибирь…

– Но давайте начнем по порядку. Итак, Греция…

– От своей национальности не отказываюсь. Но я воспитан на русском, моя страна – Россия, а Греция… Ну, да, где-то есть Греция. Я, кстати, ни разу там не был…

Если сказать откровенно, я бы никому не пожелал быть греком среди русских. Нет, никто меня не преследовал, не обижал. Окружающие часто даже не знали, что я – грек. Иногда, некоторые принимали почему-то за еврея. Но я не об этом, а о том, что быть белой вороной очень нелегко, и неважно, почему ворона – белая.

– Что означает ваша фамилия?

– Эту загадку я разгадал совсем недавно. В Крыму, в горах севернее Алушты, была старинная греческая крепость, называлась – Фуна. По-гречески «фуна» – дым: в горах туманно от облаков… Когда греков во времена Екатерины II переселяли из Крыма в Приазовье, спрашивали фамилии. А фамилий-то не было. Ты чей? Ты кто? Отвечали: я – фунот. Если житель Кипра – киприот, то житель Фуны – фунот. Так и записали: Фунот. В списках разных лет слово искажалось. В конце концов, получилась обрусевшая фамилия Фонотов.

А на Фуне сейчас только руины.

«Возвращаюсь на Урал»

– Вы родились в Донецкой области, в Советской Украине…

– В селе Красная поляна. Это мой колышек. Это родина. Каким-то образом я к ней привязан, безусловно. Раньше было – сажусь в поезд, а в голове стучит: «Я еду домой, я еду домой». Сейчас сестра там живет…

– А вы здесь, на Южном Урале. И дети ваши, и внуки.

– Получилось так, что я не мог жить на Украине, на Донбассе. Я не мог – потому что там жили по принципу «кум-сват-брат» и «ты – мне, я – тебе». На Украину капитализм пришел еще при советской власти.

Если человек стал начальником, считалось естественным, что он будет обогащаться, воспользуется чином. И теперь самая большая неожиданность для меня в том, что Донбасс стал народной республикой. Он, оказывается, тянется к социализму. Значит, мой Донбасс успел насытиться капитализмом. В этом – еще одна его трагедия…

– Но родина не сразу вас отпустила…

– Да. Однажды я возвращался с Урала на Украину: сестра вышла замуж, уехала из села, мать осталась одна, и я вернулся на родину. Меня взяли с испытательным сроком в газету на станции Волноваха. Газета там – сплошной официоз. Язык – соответствующий. Никакого сравнения с нашими районками. Ну, что есть, то есть.

Мне дали задание написать про бригады коммунистического труда. День побыл в бригаде, написал статью, отдал. Вызывает редактор: «Статья не годится для публикации». Я его выслушал, ничего не сказал, встал и ушел, как говорится, по-английски. Но к тому времени сестра с мужем вернулись в село. «Мама, – сказал я матери, – тогда я возвращаюсь на Урал».

Убежать от капитализма

– Южный Урал – это ваше место?

– Мое. На Украине люди укоренились, крепко вросли в землю. А здесь нет таких корней, и потому люди больше склонны помогать друг другу. Здесь морально комфортнее. И главное – с самого начала здесь я чувствовал, что занимаюсь настоящим делом.

– Можно подумать, все было замечательно!

– Ну, были мелочи жизни. Как без них. Я всегда говорю себе: надо жить в обстоятельствах, которые тебе даны, и в них находить какие-то возможности. Конечно, я Бредам благодарен. Но моя благодарность аукнулась глухотой сына: не вполне квалифицированные врачи, в итоге – родовая травма…

– А вы как-то связываете эти события?

– Да. С тех пор я знаю: опасайся быть счастливым. Потому что следом будет другая полоса.

– Суеверие?

– Жизнь все-таки полосатая.

– Это хорошо или плохо?

– Как уж есть…

– А давайте еще скажем про Сибирь, до которой вы не доехали!

– Сибирью я был покорен, все шло от идеологии государства. Чтобы обустроить Сибирь, оно покрыло этот край пеленой романтики. В те годы многие хотели отметиться Сибирью. Там с нуля начать жизнь. Туда влекли песни Пахмутовой. Ко всему прочему, Сибирь для меня – еще дальше от капитализма. Капитализм шагал по стране с запада на восток. Что, наверное, логично.

– А вы, получается, бежали от капитализма.

– Убегал, но не убежал. Не хватило «капитала».

Очень значительное слово

– Вы один из немногих людей, кто хорошо знает Южный Урал. Объездили его вдоль и поперёк. Мне кажется, этого знания места, где ты живешь, очень не хватает многим из нас. Отсюда – это отношение к родине как к случайной территории, которая не вызывает интереса, к которой не прорастает любовь. Соответственно и ценностью такая территория не является. А вы себя будто вписываете в некий Центр мира, и уже отсюда ощущаете себя в глобальной географии.

– Оказавшись в какой-то географической точке, мне интересно осмотреться и начать ходить кругами все шире и шире. Наверное, простое любопытство. А еще – когда пространство вокруг тебе знакомо, это дает чувство уверенности. По крайней мере, мне.

А вообще, я исхожу из того, что везде интересно, нет скучных мест. Как сказал поэт, я в скуку дальних мест не верю. Может быть, в школе надо начинать с урока географии: «Дети, посмотрите в окно, видите – там наша речка, за ней наш лесок, рядом – наша горушка, а дальше – наша страна и наш мир».

Любопытство только кажется легкомысленным словом, на самом деле все начинается с него.

Критикуешь? Чужой!

– Был в вашей журналистской жизни конфликт с большим комсомольским начальником. Какие были к вам претензии?

– Не критикуй. Критикуешь – значит, не свой, чужой. Дело, в общем-то, обычное. Тех, кто критикует, не любят. Но журналист не может не критиковать. Из Москвы мне присылали письма читателей. А в них что? Жалобы. Ну, поехал, написал. А в обкоме комсомола – недовольство: что подумают в ЦК. Комсомольцы жаловались мне, а обком жаловался на меня. Конечно, не на то, что я критикую, находили другие поводы.

Правда, я не отступал. В «Комсомолке» я понял, как загнивает комсомол. Я видел, во что он превратился – в карьерную лестницу. А для меня комсомол – это совсем другое. Я вступил в ВЛКСМ в 13 лет. Не терпелось. И я думал, что комсомол – это «Молодая гвардия», а не очередное собрание.

А уже в «Комсомолке», я, наивный, надеялся на то, что мои публикации, громко говоря, хоть как-то исправят комсомол. А в ответ – нетерпимость. И что? Все рухнуло, и эти комсомольские работники оказались у разбитого корыта.

Эксперимент и идеал

– Даже не знаю, были ли вы коммунистом с партбилетом, но знаю вас как человека, убежденного в правоте социализма и его неизбежности. А что пошло не так?

– Мы поставили задачу воспитать всесторонне развитого человека, не зная, достижимо ли это в принципе. Теперь-то ясно, что качество человека и погубило дело социализма: мы не готовы для того, чтобы жить при социализме. При всем при том, разумно было бы эти 70 лет не заливать грязью и не выбрасывать на свалку истории, а спокойно принять их опыт. И даже гордиться тем, что Россия большой ценой провела этот эксперимент для человечества.

– А вы считаете, что человечество дозреет до настоящего социализма?

– Надеюсь. На когда-нибудь.

– А качество человечества?

– Человек никогда не будет идеальным. Потому что мир двоичен. В нем плюсы не обходятся без минусов, и наоборот. Наши достоинства не могут быть оценены без наших несовершенств.

Я держусь того мнения, что в мире есть прогресс, не только научно-технический, но и социальный. Очень медленно, но человек все больше становится человеком. Социализм станет возможным тогда, когда не только бедные, но и богатые захотят его. Когда поймут, что капиталистическое устройство исчерпало себя и уже мешает росту экономики.

– А если коммунизм – утопия?

– И прекрасно! Не дай нам бог идеала, который достижим. Ну, достигли его – и что? Не бывает достижимых идеалов. Главное – движение к нему.

– Даже когда щепки летят?

– Я прекрасно понимаю человека, у которого Сталин расстрелял отца. Я бы тоже, наверное, не простил. Но если я хочу размышлять о движении истории, то должен отвлечься от личной судьбы и смотреть шире. О социализме и справедливости люди стали мечтать не в 17-м году, не в XVII веке, а с христианства и даже до него.

Века и тысячелетия люди без особой надежды ругали собственность и деньги. И вдруг в одной стране частную собственность все-таки уничтожили. Люди со всего мира приезжали посмотреть на эту страну и этих людей. Это был колоссальный эксперимент.

Я склоняюсь к тому, что он был преждевременным. Но он был. То – проба сил. Разведка боем. Что угодно. Пусть ошибка. Но на ошибках учатся. Теперь надежды на социализм нет. Но и других надежд нет. Нет никаких других утопий.

А сейчас мы в тупике. Мы стоим. И не знаем, куда идти. Россия – стоит в тупике. А весь мир?

Здесь и сейчас

– Михаил Саввич, что дает человеку возраст?

– Усталость. Да, конечно, старый человек доволен тем, что он прожил много лет. Что не умер он молодым. Но возраст – это всегда итоги. Черта. Конец.

– Но какие есть преимущества? Опыт, мудрость…

– Не знаю. Если мудрость, то печальная. Я догадываюсь, что в давние времена опыт старых людей ценился высоко. Тогда опыт человечества хранился в головах стариков. А теперь он заложен в разного рода хранилищах. Цена старости упала. Я знаю только то, что не хотел вернуться к себе в 16 лет.

– Почему?

– Мне страшно, когда представлю, сколько юноше предстоит решить главных вопросов: работа, семья, дети. Найти свою работу – огромная и редкая удача. Большинство людей радуются пятнице, отпуску, печалятся, выходя после отдыха на работу. Это что получается? Человек два дня выходных радуется, месяц отпуска радуется, а все остальное время работы для него – мука.

– Вам повезло?

– Мне повезло. Я всегда радовался работе, никогда не говорил, что у меня трудная профессия. Я не могу не работать.

– А все-таки интересно ваше мнение про возраст…

– Наверное, нет хороших и плохих возрастов. Маленькие дети хотят быстро повзрослеть. В 17-20 лет – открытый возраст. Потом – зрелый, нейтральный возраст. Потом возраст, который хочется скрыть. Наконец, очень старые люди начинают хвастаться своим возрастом. Как, например, Зельдин, уже покойный. Ну и повторю банальность – есть только миг. Все говорят, что нужно жить здесь и сейчас, но никто этого не делает…

Фото Михаила Петрова