Марина Волкова – культуртрегер. Не пугайтесь. В этом слове нет ничего негативного. Скорее наоборот. Если заглянуть в словарь, то «культуртрегер – носитель культуры, распространитель просвещения, способствующий духовному развитию, умственному и нравственному совершенствованию».

Вот она и несет это «разумное, доброе, вечное» нам с вами. Марина Волкова издает книги. Заодно ищет, находит и поддерживает талантливых поэтов земли уральской. И у нее получается!

Свидетельством тому являются не только книги, изданные ею, которые покупают и читают. Даже несмотря на то, что с чтением в стране плоховато. Мало, увы, читают наши дети (не считая эсэмэсок), хотя издатели привлекают их самыми увлекательными книжными проектами. Та же Марина Волкова. Поэтому недавно в Екатеринбурге она и Виталий Кальпиди стали лауреатами Всероссийской литературной премии имени Павла Петровича Бажова в номинации «Польза дела». Нынешнее присуждение произошло в год 20-летия премии и 140-летия со дня рождения Павла Петровича Бажова.

Награда за «пользу дела»

Премия в номинации «Польза дела» присуждается за осуществление проекта или серии проектов, связанных единым замыслом, целями и задачами. Волкова и Кальпиди удостоены ею за проект «Антология современной уральской поэзии». Проект весьма многогранен: лекции, конференции, круглые столы, автопробеги, фестивали. И, конечно же, книги. Четыре тома, выходящие с интервалом в семь лет. Поэзия, по мнению Волковой, не только печатное слово, но и зримое: видеофильмы, проморолики, видеоарт. И самое модное: интернет-проекты – шесть сайтов об истории создания и развития Уральской поэтической школы.

Перед нами уже четвертый том «Антологии современной уральской поэзии». Он появился осенью 2018 года. Под его обложкой сошлись 74 подборки поэтов Урала. А еще переводы поэтов 20 стран мира. И очень интересная статья – обмен мнениями «О культуртрегерстве».

Когда в Камерном театре Екатеринбурга вручали премию, то отметили, что проект уникален. Поскольку нет ему аналогов ни в России, ни в мире. Еще бы: 164 поэта получили возможность быть опубликованными. Это ли не счастье для пишущего всерьез! А какие достойные имена собрались под обложкой «Антологии»...

И хотя проекту «Антология» уже 38 лет, Марина Владимировна считает, что самое интересное еще впереди.

День чтения вслух

В данной номинации премия не имеет денежного эквивалента. Только дипломы и картины уральского художника.

Тем более интересно поговорить.

– Марина Владимировна, в чем смысл нынешнего культуртрегерства?

– Если прежние культуртрегеры внедряли собственную культуру на территориях занятых земель, то я внедряю русскую культуру на территории России. К сожалению, мы дожили до того, что сегодня по сути произошла сама по себе колонизация России (не на уровне войн, конфликта государств и т. д., а на уровне культуры). И приходится всем нам прилагать немалые усилия, чтобы вернуть молодежь к богатейшей русской культуре. Например, у нас теперь ежегодно отмечается День чтения вслух. Если в родной стране каждый разумный человек прочтет вслух одно стихотворение друзьям и близким, то думаю, хуже от такого не будет. Кстати, в свое время по инициативе управления культуры Челябинска во всех челябинских уличных радиоточках звучали стихи уральских поэтов. Я занималась только подборкой текстов, а читали их наши замечательные артисты. Звучали они на Кировке и во всех парках. Понятно, что для людей это лучше, чем та бесконечная реклама, которая там постоянно идет.

Книга не умирает

– Вы – книгоиздатель. Печатная книга отмирает? Вы наблюдаете данный процесс?

– Нет, не наблюдаю. Делаю книги и буду их делать. К сожалению, не такими тиражами, как хотелось бы. Есть финансовые ограничения. Даже если книга, по мнению большинства, умрет, все равно не перестану их выпускать. На меня в меньшей степени влияют так называемые «общие процессы», о которых так любят говорить в теледискуссиях. Есть мое дело и моя жизнь, которыми я распоряжаюсь. У нас столько глупостей говорится в открытом информационном пространстве, что целой жизни не хватит, чтобы их прочитать.

По моему мнению, печатная книга не умирает. Более того, сейчас появилось много маленьких издательств. Да, они живут трудно, особенно финансово. Но зато интересно и полнокровно. Представляю, как радуются и как счастливы люди, которые делают такие удивительные книги. Согласна, книжный рынок стал маленьким по сравнению с советскими миллионными тиражами. Но он для хороших книг никогда не был большим. У Пушкина максимальный тираж составлял 200 книг. У Фета тираж первой книги – 300 экземпляров. И он не мог их распродать долгие годы.

Сегодня поэтический сборник тиражом 200-300 экземпляров – книга самого начинающего поэта. Таких книг сотни и даже тысячи.

К тому же, как утверждает наша статистика, в России только каждая четвертая выпущенная книга может попасть на чью-то книжную полку. Книжные магазины сокращаются. В нашем родном Челябинске вместо книжных открываются магазины, где торгуют чем угодно, только не книгами.

Поэтому сравнивать книжное дело у нас и за рубежом, это все равно, что сравнивать намерения и действия.

Поэтов больше чем читателей

– Мы вернулись во времена Фета?

– Нет. Во времена Фета поэтов можно было пересчитать по пальцам. Да и образованных читателей имелось не намного больше. В 1840-х годах «Современник» печатался в 600 экземпляров, из которых расходилось 200.

Сейчас у нас в стране пишет в том или ином виде миллионов пять-шесть. Может быть, даже около десяти. А ведь теперь, чтобы издать книжку, нужны не такие уж большие деньги. Поэтому тех, кто считает себя поэтом, писателем или драматургом, стало необычайно много… Это нормальный процесс. Ненормально другое. Скажем, в Италии все поют. Но там есть театр «Ла Скала», который задает очень высокопрофессиональный уровень. У нас литературного Ла Скала нет. Все пытаются сделать то экспертизу какую-то, то оценку. Но, по-моему, бессмысленно пытаться сделать оценку, если не предъявлены высочайшие образцы. И государство, естественно, от такой работы уходит. Вот тут, действительно, проблема.

Вопрос в читательской культуре. Скоро может сложиться ситуация, как в анекдоте: «Челябинец не читатель, челябинец – писатель». В чем и состоит один из побочных результатов издательской деятельности (и моей в том числе). Активное массовое продвижение поэзии приводит к тому, что среди молодежи становится модно быть поэтом (не читателем!), поскольку это кажется простым. Но, увы, забывается главное: письмо как процесс – более простая вещь, чем чтение. Я имею в виду не перевод букв в звуки, а чтение, как понимание, созидание, проникновение в суть и смысл. Как принятие текста, медленное и вдумчивое. Чтение – сложный вид разумной человеческой деятельности, который стоит рядом с мышлением. Вот такого чтения у нас практически нет. Письменная речь – одна из ступенек к овладению чтением, а не наоборот. Без письменной речи научиться мыслить и читать нормально невозможно.

– Еще раз и помедленнее. Письменная речь…

– … лишь ступенька на пути к овладению чтением как пониманием, как обязательным условием овладения мышлением. Мы сначала учимся читать, переводя буковки в звуки, звуки в слова, то есть происходит такой технический процесс. Потом плавно учимся понимать, и процесс письма, письма ручкой, даже не на компьютере – обязательная часть такого процесса. Совсем иная стадия, отдельная. И только потом возникает практический переход к тому, чтобы начать понимать сочинения, рецензии, отзывы и так далее.

Вспомните Царскосельский лицей, в котором рос Пушкин и его окружение. Что лицеисты там делали, кроме чтения? Их заставляли писать, подражая другим поэтам. Нормальная ремесленная работа, без которой не получится качества. А у нас как? Если научился писать, два слова связал, блог накропал и уже писатель, властитель дум…

Терапевтический эффект Донцовой

– Но сама идея переписать современным языком известный сюжет не раздражает?

– По-моему, Кальпиди говорил: «Чтобы научиться писать, надо переписать ручкой всего Бунина». Ты уже понимаешь ритм на уровне физиологии, как фраза построена, уже внимательно читаешь правильным образом. Переписать, не по-новому, а слово в слово, запятую за запятой. Хорошее упражнение?

А специально по-новому переделывать классику – одна из мод, чаще всего плохая. Она говорит об отсутствии собственных идей и слов. Конечно, можно Венере Милосской приделать руки, натянуть футболку с надписью «Макдоналдс». У нас будет коммерческая реклама, новый продукт. Но к культуре подобное не будет иметь никакого отношения.

– Очень моден сейчас так называемый стёб. Стёбу подвластно все, считают многие. Вы согласны?

– Стёб, ирония – показатель социального неблагополучия в обществе, а вовсе не в культурной жизни. Это одна из форм рефлексии, когда не можешь говорить прямо и вынужден говорить эзоповым языком. Стёб – психологическая реакция на происходящее, осознающая беспомощность того, кто желая описать какое-то явление, по каким-то причинам не может сказать о нем прямо, либо слов не хватает. Потому что, условно говоря, стёб – не совсем культурный показатель. Так же, как и Донцова: там литературы нет. Хотя с формальной точки зрения, безусловно, массовая литература. Я когда-то изучала ее творчество. И поняла: оно имело в то время (90-е годы) социальный, терапевтический эффект. Тем самым Донцова, можно сказать, спасла жизни большинства женщин, которые ее читали. Получилась такая таблетка от депрессии…

Если говорить серьезно, то там трупы у нее на каждой странице воспринимаются как мелочь какая-то. А вот кошечки, собачки… у-тю-тю. Но женщинам, попавшим в безвыходную ситуацию: уволенным, оставшимся с детьми без денег, книги Донцовой давали заряд оптимизма. Свою нишу Донцова заняла моментально. И воевать с ней, ругать, в какой-то степени бессмысленно. Там тоже то, что вы говорите про стёб.

Хотя, с моей точки зрения, тот же «Космополитен» принес больше разрушения в наш женский хронотип, чем Донцова. Вот тут как раз пример того самого «культуртрегерства» в кавычках, за которое платят сами женщины нашей страны. Платят, чтобы измениться и стать, как ТАМ. В результате получается совсем другой образ – успешной, одинокой, этакой машины по добыванию денег и удовольствий.

Все пишут и пишут про березки…

– Значит, к литературе классической молодой читатель никогда не вернется?

– Литература устроена нелинейно. Она объемная, многослойная. И там всем хватает места. Совершенно спокойно уживаются одновременно и Донцова, и Улицкая, и Алексиевич.

Определяющая рамка – наш русский язык, русская речь. И всем поэтам там места хватает. Не за что воевать. Потому что каждый из них делает свое дело: кто-то создает новый язык, новые формы, кто-то работает на завтрашний, послезавтрашний день. Другие могут подхватить, могут не заметить. Кто-то работает на утилизацию. Возьмем те же березки. Как Сергей Есенин запустил их массово в наше сознание, так в любую деревню приедешь, там бабушки и дедушки до сих пор про березки пишут и пишут. Даже приезжаем в Казахстан – там степи кругом. А они пишут про березки, искренне их любят. Впрочем, наши городские заменили березку тополем.

Язык все время меняется, переливается, как калейдоскоп. Вроде, те же самые словечки, а каждый раз картинка разная.

– К кому у самой душа лежит: к тем, кто создает поэтические опусы, используя имеющиеся слова, или к тем, кто продолжает экспериментальную деятельность и пытается создать нечто непривычного вида?

– Дело не в словах. Если говорить о словоформах новых и тому подобном. Они – средство. Условно: гвозди для создания стола. И кресло без них развалится. Важнее, как они работают на главное – на идею. Ключевая для меня единица мыслимости – русская поэтическая речь. До того, как мы стали работать с Кальпиди, я стихотворения читала волнами. То густо, то пусто. Были периоды в моей жизни, когда вообще не могла читать стихи.

Когда начался проект «ГУЛ» (Галерея уральской литературы), стала возвращаться к глобальному чтению. У меня существовал круг любимых поэтов (уральских в том числе), но весь теперешний объем я прочитала только тогда. Читала все, что издавалось в толстых журналах, альманахах, сборниках, а, кроме того, всю критику. Когда проект закончился, то поняла, что круг чтения нужно регулировать и читать не все подряд.

Неначитанный человек ничего не сможет

– Как на издателя влияют ли на вас критики? Или вы научились от них отрешаться?

– Иногда я на них злюсь, но охотно с ними работаю. Участвую в ряде мероприятий. Вижу, как мои тезисы влияют на многие вещи. У каждого свое мнение, ну что теперь делать? Нет двух одинаковых голов. И главная здесь задача: не запустить в свою голову чужих тараканов.

Есть интересные критики и литературоведы. Мне ближе литературоведческие статьи. Одна из моих любимых книг, которую несколько раз перечитала, – «Пермь как текст» Владимира Абашева. Очень интересные работы есть у Марка Липовецкого. Читаю, естественно, наших, челябинских. Я издала книгу «Неузнаваемый возраст» литературоведа и критика из Екатеринбурга Юлии Поддубновой, она заведует музеем литературы Урала ХХ века.

– Что людям нужно от поэзии?

– Многие в поэзии ищут эстетическое удовольствие – почитать и вдохновиться. Другие – утешения. Некоторые – рецепты, как себя вести. Есть те, кто ищут интеллектуальных развлечений, раскрытия смысловых аллюзий. Разные есть отношения к поэзии, но говорить, что и для чего и кто самый любимый… Честно говоря, я язычница. Во-первых, люблю язык, поэтому язычница. И в принципе ближе к язычеству, нежели к христианству. Потому что одна моя семейная линия – крестьяне. Христианство приходит и уходит, а ритуалы остаются. И люблю русскую литературу. Вот что мне очень важно.

У нас же одна проблема: почему стихи не читают. Потому что в детском саду сначала убивают любую попытку любви,  выращивают ненависть к стихам, а средняя школа добивает окончательно. Во-первых, потому что на каждый утренник совершеннейшую дрянь подсовывают! Это невозможно выучить, там нет смысла, нет поэзии. Еще хуже в начальной школе. Учат читать: точка – большая пауза, запятая – маленькая пауза. И ключевая руководящая фраза: «читай с выражением». Короче, разрушают весь ритм. Хотя дети еще в животике мамы приучаются жить в ритме маминого дыхания, сердцебиения. То есть ритм – основа человеческой жизни. Те взрослые, которые себя исковеркали, затем начинают детей коверкать. Если с любым человеком любого возраста начинать правильно читать стихи, барьер снимается.

Поэт рождается не только как человек у мамы с папой в Челябинске. Как поэт он рождается в культуре. Не начитанный, не обдумавший прочтенное человек ничего не сможет. Слов и мыслей не хватит.

– Спасибо, Марина Владимировна! Будем читать.

Михаил Богуславский, фото Ирины Батаниной