Ей слово:

«Поэзия – это язык тайного знания, таким языком написаны Ветхий и Новый Завет, все священные книги, все мифы народов мира, где самые свежие новости дня – и на завтра, и на послезавтра.

У Пушкина в сто раз меньше высоких технологий и в сто раз «хуже» рифмы, чем у сегодняшних рифмозайчиков, которые с восторгом взаимного восхищения признали наглую волю именно того, под кем должна дрожать Россия. Сегодня русская поэзия делится на тех, кто признал, и на тех, кто не признал эту наглую волю.

Прекрасный поэт Владимир Скобцов не признал, и он – легендарный Орфей Донбасса, великого Сопротивления дрожанию».

В этом году в номинации «Поэзия» лауреатом VI открытой Международной Южно-Уральской литературной премии, учрежденной движением «За возрождение Урала», стал поэт из Донецка Владимир Скобцов. В беседе с ним мы коснулись многих тем, но главной осталась одна: место поэзии в расколотом мире.

Форма существования поэзии

– Что приходит первым: мелодия или стихи?

– Я не умею играть на гитаре. Чтобы устранить этот недостаток, я прочел массу самоучителей. В результате я по-прежнему не умею играть на гитаре, но знаю, как научиться. В начале было, есть и будет Слово. Три составные части музыки – ритм, гармония и мелодия закодированы в русской поэзии. Авторская песня не попадает в традиционные музыкальные рамки именно потому, что это форма существования поэзии.

– Когда вы почувствовали, что можете писать стихи и песни?

– Когда поумнел. В силу приобретенного во время учебы на истфаке инфантилизма это случилось не сразу.

– Разделяете ли вы свои песни на лирические, сатирические, военные и т. д.?

– Разделяю. Совместные бард-концерты проходят следующим образом. На сцену выходит мой товарищ и говорит: «Я человек серьезный, шуточных песен не пишу».

И поет серьезные песни одну за другой. После двадцати минут в зале возникает общая тоска и двигательное беспокойство. Дети плачут, слабонервные женщины пытаются выйти из зала. Когда объявляют меня, мне не остается ничего другого, как петь подряд все песни-шутки, которые я знаю. Это хорошо, но творческого лица полностью не отображает. Ведь у меня много песен-размышлений, потому что я занимался боксом. Впрочем, и веселых песен хватает, потому что шесть раз был женат.

– Что помогает вам писать?

– Для меня проза немногих авторов воспринимается как поэзия. Прежде всего, это Гоголь и Булгаков. Невозможно родить порожней: если стихи не возникают, не надо их выдумывать.

– Сколько концертов в году у вас получается?

– Моя жизнь разделена войной надвое. До войны гордился своей независимостью, а когда она началась, понял, что без Родины я никто. Поэтому выступаю как можно чаще, сейчас слово – это оружие.

В этих песнях правда

– Нигде в Интернете нет вашей развернутой биографии. Не могли бы вы поделиться воспоминаниями о юности: первое стихотворение, первая любовь, первая песня, первый большой концерт?

– Свою трудовую книжку я выпущу отдельным изданием. Да и может ли быть иначе, если фамилия моего учителя по труду Волобуев?

– Какая аудитория для вас предпочтительнее?

– Все изменилось за годы войны, и мы, и аудитория. Такое взаимопонимание с залом, чувствование каждой запятой в тексте, бытовавшее прежде в узких кругах интеллигенции в прошлом столетии, сейчас встречается на передовой и в госпиталях.

– Участвовали ли вы в фестивалях авторской песни?

– Сначала весьма активно. Потом обклеил грамотами туалет и перестал.

– Как строятся ваши отношения с собратьями по перу и по гитаре?

– Очень серьезно отношусь к другим авторам. Некоторые из них относятся к себе так же. В этом наше отличие.

– Есть ли у вас диски, сборники стихов и песен?

– Время дисков уходит, все есть в Интернете. Публикации другое дело, их у меня много.

– Можете ли вы назвать самое памятное выступление?

– В темные, как нам казалось, времена мы пели Высоцкого и Галича на свой, вполне обоснованный, страх и риск. Как-то, по дороге на московский фестиваль, не довезя до точки назначения стратегические запасы согревающего продукта, мы достали гитары и стали сеять разумное, доброе, вечное тут же, в вагоне. Русский народ представляли два крепкого телосложения мужчины, которые угощали нас самогоном и просили спеть еще. Когда вышли перекурить, самый разговорчивый сказал: «Спасибо сердечное, ребята! Я двадцать лет в органах и скажу вам, что каждое слово в этих песнях правда».

Большой Донбасс

– Есть ли человек, которого бы могли назвать своим учителем?

– Я у многих людей учусь доброте. Даже если они об этом не подозревают.

– На каком уровне вы владеете украинским языком?

– Как-то я написал новую песню и показал ее друзьям. В компании присутствовал человек, после провозглашения независимости Украины окончательно переставший понимать по-русски. «Гарні вірші, – внезапно сказал он, – шкода, що автор не вміє грати на бандурі».

Украинским владею в совершенстве. Мои взгляды на него совпадают со взглядами полтавчанина Гоголя и киевлянина Булгакова.

– Как доходят стихи и песни до людей в современном Донбассе? Посредством Интернета?

– Не только. Я возродил и провел фестиваль «Большой Донбасс», который мгновенно превратился в культурно-патриотический проект. Фестиваль проходит в Донецке уже третий год и собирает гостей из России, Беларуси и даже из Франции. В совет проекта «Большой Донбасс» вошли Иосиф Кобзон, Юнна Мориц, Александр Мирзаян, Андрей Соболев и другие достойные представители культуры.

За поэтическое мужество

– Как состоялось ваше знакомство с Юнной Мориц?

– С начала войны. Как будто мы были всю жизнь знакомы. «Держи удар и дистанцию!», – сказала мне Юнна Петровна на очередном повороте судьбы. Это не девиз и не мантра, а то, что нужно оставить сыновьям. «Несколько поколений выросло на ее стихах», – пишут о ней. Не так. «Несколько поколений стало людьми на ее стихах», – вот, как надо.

В 2014-м от нас отвернулись почти все. Юнна Мориц не отвернулась. Всегда выше тусовок и союзов, она стала почетным членом оргкомитета проекта «Большой Донбасс» для того, чтобы поддержать тех, кто сказал нет людоедской чуме нового каменного века. По ее инициативе мы на двоих пишем книгу о России и о Донбассе. Во время обстрелов Донецка она каждую ночь выходит на связь – как мы, живы ли, правду ли пишут СМИ и прочие? И я отвечаю. Как есть.

Бог хранит нас на этой войне. Язык есть Бог. Великое русское слово, за которое проливает кровь Донбасс, хранит нас, как храним его мы, и это правда, и в правде сила.

Библейские сюжеты заново пишутся на Донбассе, пишутся кровью. Все проходит, человечество не меняется. И героизм, и предательство – все повторяется здесь и сейчас. А небосвод еще не рухнул лишь потому, что его держат. Не атланты -  люди. Звезды рвут небо над Донбассом, а значит, над Россией. Юнна Мориц из тех, кто небо держит.

– Как вы оцениваете присуждение литературной премии?

– Моя книга стихов о войне в Донбассе «Непокорённый» удостоена литературной премии – как сказано в дипломе «за поэтическое мужество». Считаю это выражением поддержки Россией народа Донбасса. Вот что сказала по этому поводу Юнна Мориц: «О такой замечательной премии должны бы написать все газеты России, но они напишут о приколачивании писек гвоздями к булыжникам, о креативном коллективном трахании в Зоологическом музее!.. Все-таки в моей книге «Рассказы о чудесном» – самый прекрасный орден «За выдающийся невклад в искусство истребления Совести»!!! Надо бы его зарегистрировать, учредить и награждать им от имени Донбасса!».

Беседовал Михаил Богуславский, фото Алексея Гольянова

 

Юнне Мориц

 

В вышине небесной штольни,

Недоступные врагу,

Наши судьбы – колокольни

На высоком берегу.

 

Снегом - жизнь, строка - сияньем,

Ни на смерть, ни на алтарь

Неевклидовою гранью

Не украденный Грааль.

 

Над прошедшими веками

Сквозь грядущие во тьму

Плыли судьбы облаками,

Недоступными уму.

 

Декабри Москву укрыли

Белизной поэтских крыл,

Шёл от снега запах лилий,

Я его почти забыл.

 

Жизни ночь, луна-сестрица,

Недоступны дураку,

Светят судьбами жар-птицы

На высоком берегу.

 

Владимир Скобцов