Возвращенное имя

Не довелось мне быть лично знакомым с этим человеком. В году, коем я родился, он был расстрелян. Десятилетия спустя его имя стало легендой.

Жизнь и творческая деятельность Николая Русакова (1888 - 1941) навсегда остались в благодарной памяти его учеников и общавшихся с ним людей, с которыми мне удалось встретиться. Первым из них стал Леонид Петрович Клевенский (1894 - 1977), журналист, сотрудник областной картинной галереи. В сентябре 1972 года он привел своего внука для зачисления в городскую художественную школу, где я тогда преподавал историю мирового искусства. Будучи весьма словоохотливым, эмоциональным человеком и эрудированным знатоком искусства, Леонид Петрович рассказал мне многое об истории челябинского Союза художников, в организации которого он принимал участие. В его ностальгических воспоминаниях постоянно звучало имя Русакова как ведущего представителя художественной жизни Челябинска в 1920 - 1930 годах.

Завещанное пожелание Клевенского разыскать работы Русакова я выполнил. В сентябре 1980 года челябинцы спустя 40 лет вновь увидели картины опального художника на выставке произведений ветеранов искусства Южного Урала в новом выставочном зале, о котором мечтали многие годы…

Но впервые я услышал о Николае Русакове в 1968 году, когда приступил к сбору материалов для будущей книги о челябинских художниках. Тогда же пришел к выводу, что история художественной жизни Челябинска будет неполной, даже обезглавленной, без этого имени. Но слишком много было в ней белых пятен. Предстояло решить задачу со многими неизвестными: как оказался и где работал в Челябинске Русаков, как складывалась его жизненная и творческая биография, почему и при каких обстоятельствах был репрессирован? И, наконец, самый главный вопрос – где его работы, сохранились ли?

«С солнцем в голове и ураганом в груди»

В начале поиска я располагал лишь услышанными от старейших художников воспоминаниями, которые еще более подогревали мой интерес к личности Русакова, человека и художника. Рассказывая о своем собственном творчестве, они неизменно обращались к памяти о нем, что отложилось в их судьбах. Встречи с ними стали счастливыми мгновениями и в моей жизни…

Вот некоторые фрагменты этих воспоминаний, с которых началось для меня открытие имени Русакова.

Дмитрий Федорович Фехнер (Челябинск, 1968 год):

– Николай Афанасьевич – очень эмоциональный, увлекающийся человек, талантливый художник. Ни одно событие в художественной жизни города не проходило без него. Он первым из челябинцев стал участником республиканских и всесоюзных выставок.

Петр Гаврилович Юдаков (Челябинск, 1968 год):

– Это был прекрасный педагог и неутомимый организатор. Из открытой и руководимой им студии вышли многие, ставшие впоследствии профессионалами челябинские художники и архитекторы. Он был основателем Союза художников в нашем городе. Во многом Николай Афанасьевич был первым.

Ольга Петровна Перовская (Челябинск, 1969 год):

– Об искусстве он говорил пламенно и как-то самозабвенно. Слыл искренним, смелым, порой, резким. Поэтому для многих Русаков был «неудобным человеком». Прямодушие его и погубило. «Люблю горячих людей. Людей с солнцем в голове и ураганом в груди», – так писал он мне в одном из писем во время путешествия по Кавказу.

Леонид Петрович Клевенский, журналист (Челябинск, 1969 год):

– Любил Русаков все яркое, солнечное. Не припомню у него мрачных, пессимистических картин. Любил жизнь, море, Урал… Как человек – чист и искренен, с душой ребенка. Вся его жизнь была подвижнической.

Анна Яковлевна Дергалева (Рига, 1970 год):

– Довольно колоритная фигура! Безусловно, он художник до мозга костей. Об импрессионистах мог говорить бесконечно. Его девиз: «Цвет – это все!». В студии, которая размещалась в большом сарае, мы работали увлеченно и с энтузиазмом, который умел вызвать Русаков.

Евгений Викторович Александров, архитектор (Челябинск, 1969 год):

– Не без влияния Русакова, который преподавал в нашей железнодорожной школе рисование и черчение, я поступил в Новосибирский архитектурный институт, где учился вместе с его сыном Олегом. Получив профессиональное образование, вернувшись в 1940 году в Челябинск, я с удовольствием посещал занятия в студии, которой руководил Николай Афанасьевич. Помню его вдохновенные рассказы – воспоминания о Коровине, Шаляпине, Маяковском, Родченко, братьях Бурлюках, о своих встречах с ними. Отдавал он себя искусству без остатка. И люди к нему тянулись.

Наталья Александровна Маричева (Краснодар, 1970 год):

– Летом мы, студийцы, вместе с Николаем Афанасьевичем выезжали в башкирскую деревеньку и там вместе работали. В моей памяти до сих пор сохранился написанный Русаковым этюд «Полдень», удивительный по красоте и переданным чувствам. Был он, конечно же, очень хорошим акварелистом. Такого порядочного, умного, чуткого и смелого человека я ни до, ни после не встречала на своем пути.

Григорий Федорович Захаров (Москва, 1970 год):

– В начале 1920-х годов мы с Русаковым выполняли росписи в железнодорожном клубе. Делали работу, которая для меня могла закончиться трагично. Я сорвался с лесов под потолком над оркестровой ямой и повис, держась пальцами за доски. Николай Афанасьевич внизу на мой крик успел схватить и подставить лестницу. Помню, как он еще до революции, приезжая на каникулы из Казани, где учился, водил нас, увлеченных искусством подростков, в каменоломни на этюды, а потом устраивал разбор наших работ. Помню, с какой завороженностью мы слушали его рассказы по истории искусства.

Александр Порфирьевич Сабуров (Челябинск, 1968 год):

– Конечно, как художник Русаков был звездой первой величины в Челябинске. Очень жаль, что так нелепо оборвалась его жизнь.

«Самый даровитый из челябинских художников»

Каждая такая встреча выявляла все новые имена художников, которые знали Николая Русакова, общались с ним и которых мне предстояло найти. С этой целью я сделался «завсегдатаем» челябинского адресного бюро. Также мною были сделаны адресные запросы в десятки аналогичных организаций других городов страны, а также в областные и республиканские Союзы художников СССР. Вознаграждением стали новые факты биографии Русакова, почерпнутые из бесед с его бывшими товарищами по искусству, их родственниками, из семейных архивов.

Заочное знакомство с Николаем Русаковым продолжилось в Фондах Челябинского краеведческого музея, архивах Челябинска, Казани, Москвы, на выцветших страницах годовых подшивок местных газет. Радовали и восхищали даже самые короткие сведения о нем:

«Русаков с его колоссальным чувством цвета и после ухода с выставки будет неотвязно стоять перед глазами своими картинами» («Советская правда», 1925 год).

«Русаков – самый даровитый из челябинских художников» («Челябинский рабочий», 1936 год).

«Большой работоспособностью, энтузиазмом, пытливым интересом выделяется Русаков. Наиболее талантливый и, пожалуй, самый дискуссионный» (Архив СХ СССР).

Из архива КГБ

Поиски правды о судьбе Русакова привели меня и в Челябинское управление КГБ СССР. Но, видимо, слишком большие надежды возлагал я на это учреждение, чтобы они могли сбыться. На мое объяснение о цели прихода беседовавший со мной капитан с исчерпывающей официозностью ответил, что доступа посторонним к архивам нет, но копии кое-каких документов они могут сделать.

Спустя несколько дней, преодолев многочисленные корпоративные рогатки, я получил копии трудовой книжки, паспорта, автобиографии, обвинительного заключения и справки об исполнении приговора, которая поставила последнюю точку в жизни Николая Афанасьевича – 30 декабря 1941 года. На мое пожелание посмотреть протоколы допросов и узнать имя осведомителя последовало категорически отрицательное: «Первое является служебной тайной, а второе – соблюдением процессуальной этики, так как человек этот еще жив». Разговор наш состоялся в январе 1971-го. И на этом спасибо!

Встреча с сыном

Первым из семьи Русаковых был найден мною Евгений Николаевич, младший сын художника. В тот день, 25 августа 1971 года, в Москве мне необычайно везло. Удалось пробиться в «Ленинку», в архиве Союза художников СССР обнаружились новые и весьма ценные сведения о Русакове, встретился с Татьяной Васильевной Руденко-Щелкан, работавшей вместе с женой Николая Афанасьевича, Мальвиной Казимировной, в Челябинском Доме художественного воспитания детей (ДХВД – предшественник Дворца пионеров имени Н. К. Крупской) в 1930-х годах и хорошо знавшей эту семью. Но самое радостное известие принесло адресное бюро столицы. Отыскался Евгений Николаевич! Тот самый, что изображен еще мальчиком в картине Русакова «Юные планеристы».

Опускаю рассказ о том волнении, что я испытывал, перешагивая порог квартиры Евгения Николаевича и подавляя в себе нетерпение увидеть, наконец, работы Николая Русакова. Их здесь не оказалось…

Евгений Николаевич не разделял увлечения отца искусством, хотя и сохранил несколько его этюдов и рисунков. Помню, как врезался мне в память совершенством линий и сложнейшим ракурсом изображенной фигуры подготовительный рисунок к знаменитой картине «Смерть рикши», где Евгений позировал. Воспоминания его об отце сопровождались немногочисленными фотографиями, с которых смотрел на нас вечно молодой Николай Афанасьевич с друзьями.

Фото из прошлого

Сохранилось несколько фотографий, представляющих Русакова в мастерской за работой. С этюдником, палитрой, у мольберта, с кистями в руках. У законченных и только начатых картин. На одном из фото Николай Афанасьевич запечатлен у стен своего любимого детища, внешне обыкновенного сарая-амбара. Над входом – вывеска: «Союз советских художников. Студия изобразительного искусства». На массивных дверях кем-то выведено мелом многозначительное – Академия Русакова.

Слушая Евгения Николаевича, невольно ловил себя на мысли: «Но где же работы с той единственной персональной выставки?». Ответ получил под занавес нашего разговора: «Все картины после переезда в Москву находились у старшего брата, Олега, который, к сожалению, умер. Но в этой квартире по-прежнему живет его вдова Ирина Васильевна. Вот ее адрес». Несмотря на поздний час и просьбы гостеприимных хозяев, я решил, что нельзя останавливаться, пока сопутствует везение.

Хранительница заветного сундука

Вот он, ставший потом мне близким, Чапаевский переулок. Без труда нашел дом и квартиру. Встретила меня миловидная женщина с добрыми и несколько уставшими глазами – Ирина Васильевна. Не сразу поняла цель моего визита: тридцать лет никто не интересовался ни самим художником, ни его картинами. Все эти годы она была хранительницей и творческого наследия Николая Русакова, и памяти о нем.

– Все находится здесь, – Ирина Васильевна показала небольшой старинный сундук и увесистый рулон с холстами. Почти неделю разбирали мы невостребованный до сих пор архив Николая Афанасьевича – дневники, письма, фотографии, каталоги и афиши выставок, альбомы с зарисовками, путевые блокноты, рисунки, этюды, картины.

Неспешный комментарий Ирины Васильевны открывал мне все новые и новые страницы жизни Русакова. В каждом ее слове о семье Николая Афанасьевича, о нем самом сквозила неизбывная теплота. И я с уважением и признательностью отметил, что эта скромная, интеллигентная женщина, без особого материального достатка, несмотря на все трудности послевоенного бытия, сохранила драгоценное наследие опального художника. Не разбазарила, не оставила при многочисленных переездах. Одна только мысль об этом была для нее кощунственной. Тот бесценный сундук всегда считала главным фамильным достоянием, втайне надеясь, что его оценят если не современники, то потомки. И терпеливо ждала…

Все эти дни меня преследовал вопрос, почему же она сама раньше не сообщила в Челябинск о местонахождении картин и архива Русакова? Тогда не потребовались бы годы моего поиска! Но я не задал этого вопроса. Посчитал его неэтичным. Позднее он неоднократно всплывал в моем сознании. Правда, по другому адресу.

О переезде в Москву семьи Николая Русакова в Челябинске знали немногие, близко общавшиеся с ним люди. И прежде всего его товарищи по искусству и ученики, которые, став уже профессиональными художниками, в беседах со мной рассказывали о нем в восхитительных тонах. Но в период хрущевской оттепели и особенно после реабилитации Николая Афанасьевича в 1957 году, когда бояться связей с врагом народа было нечего, они не вспомнили своего учителя и не попытались даже разыскать его родных: Мальвину Казимировну, сыновей Олега и Евгения! Не испытывали ли они тогда угрызений совести?

Возвращение из забвения

Время не пощадило работ Русакова, особенно тех, что находились в рулоне. После гибели Николая Афанасьевича семья его уезжала из Челябинска скрытно, поэтому многочисленные холсты в спешке были сняты с громоздких подрамников и свернуты. Увиденные мною картины имели плачевное состояние – рваные края, потрескавшийся и во многих местах осыпавшийся от длительного нахождения в свернутом положении красочный слой. Разворачивая рулон, Ирина Васильевна горестно сокрушалась, что картины гибнут, что им нужны хорошие условия и реставрация. Но пройдет еще целое десятилетие, прежде чем это осуществится.

Испытывая неподдельную радость от того, что мне первому из челябинцев довелось после тридцати лет забвения увидеть работы Николая Русакова, я отчетливо осознал тогда и свою причастность к дальнейшей судьбе этого наследия.

Первые шаги к реабилитации незаслуженно забытого художника Русакова были сделаны мной в изданной в 1979 году Южно-Уральским книжным издательством монографии о челябинских художниках, среди которых Николай Афанасьевич справедливо занял ведущее место. Казалось бы, цель моя достигнута. Но чувства завершенности поиска я не испытывал. И вот почему.

Долгие годы я мечтал об организации выставки произведений старейших художников Южного Урала, на которой надеялся, как в довоенные времена, собрать вместе сохранившиеся работы. О своем намерении подготовить такую выставку я написал Ирине Васильевне. Попутно выслал несколько экземпляров только что изданной книги.

Утвердительный ответ получил быстро: «Огромная благодарность от всей нашей семьи за Ваше внимание к Н. А. Русакову. Книга очень милая. О Николае Афанасьевиче невозможно читать без волнения. Если бы были живы Мальвина Казимировна и Олег Николаевич, для них это было бы огромным событием. Нет слов, чтобы выразить те чувства, которые мы испытываем, читая Ваши добрые слова о нем. Еще раз низкий поклон Вам! Что касается вашего плана выставить картины Николая Афанасьевича в новом выставочном зале в Челябинске, то мы все будем рады представить их».

Выставка 40 лет спустя

Так я снова спустя десять лет оказался в Чапаевском переулке в Москве. Преисполненная радостью предстоящего открытиям людям всего того, что так долго хранила, Ирина Васильевна особенно придирчиво и ревностно отбирала со мной будущие экспонаты. Архитектор по образованию и тонкой души человек, она прекрасно ориентировалась в художественных качествах работ Русакова. Наконец наступил день, когда картины-беженцы вернулись на родину, в Челябинск, и были размещены в Выставочном зале Союза художников, директором которого я тогда являлся.

Выставка произведений старейших художников Южного Урала открылась в сентябре 1980 года. Вновь, как когда-то Н. А. Русаков присутствовал в ее экспозиции вместе с товарищами по искусству: И. Л. Вандышевым, О. П. Петровской, Д. Ф. Фехнером, В. Н. Челинцовой, П. Г. Юдаковым, Т. В. Руденко-Щелкан, А. М. Сосновским. Б. Н. Скребневым, А. П. Сабуровым. За малым исключением лишь немногие в Челябинске, даже в профессиональной среде, знали имена названных художников, не говоря уж об их произведениях. Эта поисковая работа была для меня столь же кропотливой и многолетней…

Вот они совсем еще молодые на большой групповой фотографии участников Первой областной выставки в 1940 году. Николай Афанасьевич – в центре (рядом с Л. П. Клевенским в среднем ряду). Как и должно быть!

Не входит в мою задачу подробно рассказывать о выставке старейших художников. В свое время о ней много и восторженно отзывалась местная пресса. Скажу только о судьбе работ Николая Русакова. На выставке их впервые увидели и не могли не заинтересоваться сотрудники картинной галереи. Часть картин была приобретена, другая, более значительная, – подарена городу приезжавшей по моему приглашению на открытие выставки Ириной Васильевной.

Для меня же особенно дорогим знаком возрожденной памяти Николая Афанасьевича стали два его этюда с дарственной надписью: «Леониду Петровичу Байнову, с глубокой признательностью от семьи Русаковых».

На этом можно было бы поставить точку – мои поиски увенчались успехом: мною найдено и возвращено городу творческое наследие Николая Русакова, устроена выставка, написана книга. Но по-прежнему я считал своим не исполненным профессиональным долгом публикацию всех собранных мною материалов о нем. Тем более, что рамки книги, где раскрывалась история всего многочисленного коллектива челябинских художников, ограничили возможность более полно высветить главную среди них фигуру Русакова. Открытые мною факты его жизненной и творческой биографии позволяют теперь дать наиболее исчерпывающее представление об этой удивительной личности.

Родом из Челябы

Итак, что же я узнал в итоге моей почти двадцатилетней поисковой работы о Николае Афанасьевиче Русакове.

Огромное влияние на развитие творческих способностей Русакова оказал Ефим Володин, преподававший изобразительное искусство в Челябинском городском училище, которое Николай Русаков окончил в 1907 году. Ученик академика живописи Константина Савицкого по пензенскому художественному училищу, Володин нашел свое творческое призвание в педагогической деятельности и притягивал к себе способных ребят.

Передо мной старая, почти столетней давности групповая фотография. Показывая ее мне в 1970 году, московский художник Григорий Федорович Захаров пояснял, кто есть кто:

– Сидящий в центре, в среднем ряду, элегантный мужчина в галстуке – это и есть наш учитель Ефим Тихонович Володин. А вокруг мы, его ученики разных возрастов. Фотографировались ориентировочно в 1918-1919 году. Помню, что было это вскоре после устройства нами первой в Челябинске художественной выставки. О ней писала тогда местная газета «Власть народа».

– Челяба хотя и небольшим городком была до революции, но жила своей насыщенной и интересной жизнью, – вспоминал Григорий Захаров, ставший после отъезда из Челябинска и окончания ВХУТЕМАСа известным в стране художником-плакатистом. – Народные гуляния и ярмарки на Александровской площади (ныне Алое поле), сенные рынки на берегу, где сейчас кинотеатр «Родина» (ныне органный зал), конные скачки зимой у сада-острова на реке Миасс. – Мы, подростки, не пропускали ни одного нового представления гастролирующих трупп в старом цирке на Южной площади (ныне пл. Революции). По большим праздникам любили приходить на Соборную площадь (сейчас здесь здание театра оперы и балета), где наслаждались колокольным перезвоном. Посещение иллюзионов (так тогда назывались кинотеатры) было пределом наших мальчишеских желаний. Не обходились без нас и постоянные кулачные бои «городских» с «зареченцами» – стенка на стенку.

Продолжение следует

Леонид Байнов, фото из открытых источников