Машина скорой помощи – «ГАЗ-55» передвигалась по разбитой набережной Невы, подобно ящерице, то резко ускоряясь, то притормаживая, объезжая очередное препятствие. Тот же фонарь подсвечивал верхние этажи обезличенных в полумраке зданий. Горизонт уже приобрел серый оттенок, и все сливалось – крышка капота, поверхность Невы и неба – в едином бесцветии. Только по капоту изредка быстро пробегали желтоватые блюдца, как будто невидимый официант бросал их через весь стол, дерзко и быстро сервируя его.

«Да, так и есть, фонари накрыли центр города светом, придав ему хоть какую-то видимость жизни», – проскочила мысль. Она прорвалась сквозь хмурые, как это небо, раздумья и осветила лицо Павла, сидящего в машине на месте врача. Прошло три месяца, как ему доверили работу медбрата.

Уже целая неделя, как на некоторых улицах появилось освещение – город из тёмного призрака превращался во вполне жизнеспособного, пусть и с трудом дышащего товарища. Рабочие проложили кабель по дну Ладоги, и на прошлой неделе энергосети дали электричество с Волховской электростанции. Это было чудо! Как немного нужно для того, чтобы ощущать себя человеком.

«Конечно, чудо! Город затравлен, но я еще жив, и низкий поклон ему за это», – думал Павел, невысокий, жилистый, со смоляными волосами, молодой южанин. Иногда он шутил:

– Во мне взрывоопасная смесь всех шестнадцати союзных республик. Да, я русский.

На нем был идеально чистый медицинский халат, из-под которого выглядывал чистый, хотя и застиранный воротник голубой рубашки.

Паша уже год жил в осажденном Ленинграде, и такой заботы жителей друг о друге не встречал нигде. Обессиленные, словно призраки, они передвигали материальные предметы: носили друг другу воду и дрова, чистили улицы от завалов, увозили трупы, которые в последнее время появлялись значительно реже. Прошлой зимой тела лежали повсюду: на тротуарах, на дорогах, в подъездах. Тогда процветало людоедство. Но последние полгода что-то изменилось. Дух начал пересиливать материю, и люди вспомнили о своей человеческой природе.

Выбоин на дороге стало меньше, и водитель Ильяс – лысый татарин c голубыми глазами – прибавил газу. Здесь успели засыпать рытвины, образовавшиеся после бомбежки – все-таки набережная реки Фонтанки считается центральной улицей. На повороте к улице Дзержинского машину опасно занесло, но Ильяс уверенным движением руля отработал занос, и она ровно продолжила свой путь.

– Ильяс, надо сходить в гараж, там встала Васькина машина. И похоже, что искусственное дыхание делать ей уже бесполезно, она не очухается. Давай попросим у Васи резину, впереди зима, а в нашу, смотрясь, можно бриться.

Вдруг Ильяс притормозил резче, чем обычно. Павел, ничего не разглядев, недоуменно спросил:

– Ильяс, ты что?

– Кленовые листья легли в ряд. Поперёк улицы. Будто уточка оставила следы. Они аж светятся в темноте. Вспомнил, как проводил лето у моей бабки в деревне. Извини.

«Ильяс прав, жизнь должна идти своим чередом, смерть – своим. К смерти мы торопимся круглосуточно, иногда и на жизнь надо обратить внимание. Здесь каждый день умирают, да не просто умирают, а у тебя на руках. На фронте бой перемежается с затишьем, смерть с жизнью. А здесь смерть не разбирает даже времени суток, не говоря про дни недели. Первое время не мог спать, пока не появился здоровый цинизм».

Павла год назад, в октябре сорок первого, с переломом ключицы, отправили в ленинградский госпиталь. Его, комбайнера из-под Сталинграда, за три месяца до этого срочно отправили на курсы водителей танков – сказался невысокий рост. Проводить Пашу на поезд было некому. Уже на курсах он получил письмо от отца из поселения в пермском крае, куда того выселили в тридцать шестом. Оно дымилось от эмоций:

«...Несмотря на то, что история нас разделила, и многие русские люди оказались, как это было нередко в нашей истории, по разные стороны баррикад, мы должны сплотиться, ведь сейчас угрожают самому существованию славян. Мы должны взять лопаты и выгрести расползающуюся гниль».

Отец до революции был директором местной гимназии. Служа там, он заработал на небольшое именьице и уже в двадцатых годах после жуткого голода, когда семья потеряла мать, был вынужден научиться работать на земле и стал, как, теперь говорится, кулаком.

– Теперь могу и по роже стукнуть. Только толку немного. Куда я со своим кулаком против ружья, – шутил он.

И как многие, он не принял коллективизации:

– Работать по-разному, а делить поровну, альтруизм может быть до определенного предела, – возмущался он. Сын был не согласен и ушел по другую сторону «баррикад»:

– Человек существо коллективное, даже волки живут стаями, – говорил он.

– Конечно, если бы результаты труда оставались в колхозе, а то ведь хозяйство-то коллективное, а решения партийные, – отвечал отец.

– Это временно, – уходил от ответа Павел, чувствуя слабость своей позиции.

Уже в сентябре Павел оказался на линии фронта под Ленинградом. Ему досталась новая «тридцатьчетверка», только что сошедшая с конвейера нижнетагильского завода. Экипаж самоходом добрался от железнодорожной станции до назначенной точки, но уже в пути начались проблемы. Сперва отказала радиостанция, и они чуть не заблудились – помогли местные пастухи. Танк около пятнадцати километров шел по стопам сивого коня, который сливался в смотровом окне с уже порыжевшей листвой. Затем на подъезде к месту дислокации разбило коробку передач, и они целые сутки провели в поле, пока не подвезли новый фрикцион.

– Сборщики, ядрена мать. Из-за таких красавцев план в колхозе по ночам выполняли, – ворчал Павел.

Он часто задумывался о том времени, когда придется вступить в бой: «Ладно когда комбайн встает посреди поля, а если встанет танк. Он же, как консервная банка, ждущая свой нож. Вся надежда на пушку и командира, который только вчера прибыл из училища».

Павел был трусоват по своей природе и поэтому шел в потоке, делал, как все. Стал комсомольцем, как все. Даже передовиком он стал, чтобы сильно не выделяться. Правда, первый раз он сел в кабину комбайна не совсем трезвым, но это помогло побороть страх.

И проблема не заставила себя долго ждать – первый бой прошел незаметно, когда они шли колонной, то нечаянно перешли линию фронта и нарвались на взвод мотоциклистов – это даже показалось ему весело, а вот во втором бою повезло меньше – заклинило рычаг правой гусеницы. Павел растерялся, не зная, что делать. Танк начал крутиться на месте, словно собака, пытающаяся ухватить себя за хвост. Машина превратилась в удобную мишень, и, пока Павел тянулся за кувалдой, оказавшейся в отделении командира, грянул выстрел из противотанковой пушки. Он даже не успел испугаться – дальше, в состоянии контузии, он что-либо слабо помнил. Может быть, он сломал ключицу во время взрыва, может быть, тогда, когда его выволакивали из танка.

В ноябре пришло время выписываться, и в один из вечеров в палату вбежала медсестра. Она была прекрасна той благородной красотой, которая даже сквозь медицинский халат выдавала в ней принадлежность к дворянскому роду. Даже сумятицы на ее лице никто не заметил, она остановилась и будто прочитала стихи:

– Есть здесь кто-нибудь, умеющий водить машину!? Убит водитель «скорой помощи».

Вся палата, включая тех, кто ни разу в жизни не касался руля, подалась вперед, в страстном желании сказать: «Я», – но крикнул только Павел:

– Я могу! – Он даже не видел, кто вошел, поскольку сидел спиной ко входу, но нежелание идти на фронт подстегнуло его.

– Левая рука пока не очень, но можно попробовать! – добавил он, повернувшись, к медсестре.

Павел хотя и работал комбайнером, но несколько раз ему приходилось рулить на служебной «эмке» – водитель председателя иногда уходил в неожиданный загул.

Уйдя вместе с медсестрой, которую, как он узнал позже, звали Нюрой, и подменив погибшего водителя, он так и остался работать на станции скорой помощи. Главврач похлопотал за него, хотя было совсем непонятно: где спокойнее – здесь или на фронте? Там есть время боя и есть время отдыха, причем, как правило, время активных военных действий значительно короче, чем время затишья – время передислокации. Война войной, а обед по расписанию. В скорой помощи же, как в муравейнике, даже ночью продолжалась жизнь – Павлу приходилось работать двадцать пять часов в сутки, и конца-краю работе не было видно. Даже если не было бомбежек, и количество вызовов уменьшалось, то приходилось ездить за водой, а зимой Павел часто отправлялся Дорогой жизни по Ладожскому озеру за медикаментами. Сколько там ушло под лед автомобилей во время встреч с немецкими «мессершмиттами», известно одному Богу. Со временем Павел стал за всех – и водитель, и медбрат, и ангел-хранитель, и повар...

– Пашка, расскажи историю про собаку нашего хирурга. Николай – мировой, да, мужик? Медсестра Галина мне шибко нравится. Ты видел, какая у нее белая кожа? Я слышал, ты там каким-то боком к этой истории? – вопрошал Ильяс, выкручивая всем своим телом руль «ГАЗ-55». На улицах уже никого не было, и он мог позволить себе заложить пошире. Это было вынужденно, ведь сейчас он весил не более шестидесяти, а до войны занимался борьбой и выступал в полутяжелом весе. Как-то Ильяс принес награды в больницу...

– Ильяс, тяжелая очень история, он же охотник, и собака у него была охотничья – лайка Бен, – перебил Павел и тут же продолжил:

– Ты же знаешь, у медсестер паек небольшой, а у Галины двое детей. Она сейчас в роддоме работает. Мы позавчера оттуда забрали женщину, там тяжелый случай был. А у нее самой руки трясутся, слезы льются. Она рассказывала, что старший, мальчишка, не помню, как звать, вчера утром упал без сознания. И теперь Галя не знает, кто ее дома ждет вечером. Может, одна дочь. Девчонки как-то пожилистей нашего брата. Вот Николай и отдал ей, совершенно чужому человеку, свою собаку. Убить самому духу не хватило. Попросил меня, знает, что я из деревни. Видел бы ты его в этот момент... И так не кочепыжный, а тут превратился в сморщенный грибочек, будто часть своей жизни отдал. Я привез Бена к Галине домой, во дворе пристрелил. Мне еще полгода назад выдали табельное оружие для защиты от мародеров. Ну и разделывать пса пришлось самому, Галя с голодухи и так еле стоит, а тут еще такое. Да я, честно, сам сперва струхнул. Ты когда-нибудь видел глаза лайки? Они поумнее многих человечьих будут. По немцам стрелять проще, – отрезал Павел.

– Ух ты, – с содроганьем выдохнул Ильяс и продолжил:

– Кстати, мы подъезжаем, во дворе, наверно, темень, но когда звонили, то обещали встретить, – сказал он, очухавшись от рассказанного и поворачивая во двор.

Фары были забрызганы грязью и светили плохо – видимость становилось лучше только в пятне радиусом два метра, перед капотом. Вот в этом радиусе неожиданно и появился гриб. Это мог быть деревянный грибок с детской площадки, но он зашевелился и отскочил в сторону. Ильяс притормозил, Павел приоткрыл дверцу и спросил:

– Это Садовая, 79?

Грибочком оказалась старушка, худющая-прехудющая, но в широкополой шляпе с невысокой тульей. Она была вытерта и цвета было не разобрать. В придачу к шляпе на шее был повязан серебристый платок. Она как будто выпорхнула с открытки начала века.

– Я тут вас уже полчаса дожидаюсь, примерзла немного, это я вам звонила, – сказала добродушно старушка.

– Руль до упора вправо и вставайте вон туда к скамейке, – удивила она Ильяса и Павла неожиданной командой.

– Пойдемте скорее, боюсь, как бы не было поздно, – продолжила она еще жестче, отрезав им возможность дальнейших расспросов.

Прихватив носилки, они выскочили из машины и гуськом двинулись в соседний подъезд.

– Это я вызвала вас. Насчет машины не удивляйтесь, мой муж, секретарь горкома, царствие ему небесное, в свое время научил меня, и я не хуже его управлялась с нею. – Через секунду, на ходу она продолжила:

– Роженица у нас в доме!

– Ильяс, ты понял, скорее всего, в роддом едем. Это на Петра Лаврова, 2. Недалеко. С тобой мы там еще не были.

... Ильяс, в отличии от Павла, работал водителем на «скорой помощи» вторую неделю. Пришел тем же путем, что и Паша – через госпиталь. Подорвался, вот только на собственной гранате. Чеку частично достал, чтобы во время боя быстро извлечь, а она сама извлеклась в неподходящий момент. Успел отскочить и лечь на землю, но колено раздробило. Теперь оно почти не гнулось. Ильяс любил хохмить, посадит голубя себе на плечо, возьмет костыль и изображает из себя Джона Сильвера. Они и по натуре были похожи: он был жестким человеком, но с большим сердцем. Голуби это чувствовали. С ними у него свой язык был. Те пока сидят на плече, заглядывают Ильясу в рот, как будто пытаются по губам что-то прочитать. А это он зерен в рот набрал. Вот только голубей стало мало, самые прыткие остались. Мальчишки уже давно их перестреляли, у них своя война.

Павел же к тому времени давно перешел из водителей в медбратья. Квалификаций за год приобрел больше, чем многие довоенные медики с образованием и со стажем. Медсестры называли его ласково – профессор. И не только за то, что он мог показать все созвездия на ночном небе, но и за то, что он мог поставить на место вывихнутое плечо, и за то, что мог отремонтировать все, что угодно. Под его руками неисправные вещи начинали сами двигаться, светить, кипеть. Казалось, что он их приводил в чувство касанием рук.

– В доме нашем жителей осталось немного, все на виду. Антонина, соседка с четвертого этажа, надо мной живет, рожать собралась, на седьмом месяце. Мы за ней присматривали. Но за пайком она всегда сама ходила. Пока отец был жив, генерал каких-то там войск, у нее все было просто здорово. Но он погиб по весне и спустя какое-то время их лишили спецпайка. А сегодня она пропала. Ну я и подошла к двери – послушать. Слышу, там ребенок хнычет, у нее ещё мальчик четырех лет. Я постучала. Он только хныкать стал громче. Я пошла звонить вам. У нас тут мужчин нет, двери некому выломать. Меня Елизаветой Сергеевной зовут, – старушка перешла на шепот, она задыхалась от необычно быстрого подъема по лестнице.

Подымалась троица медленно, и это позволило Павлу во время неровного рассказа осмотреться в слабо освещенной, но удивительно чистой обстановке. Это был старый дом с высокими ступенями и цветами на подоконниках. Здесь еще жил, не до конца вытравленный, дух купечества, он обитал здесь с позапрошлого века – на Садовой в то время шла бойкая торговля. Когда они прошли второй этаж, где висела единственная лампочка в подъезде, то впереди образовались три тени, которые с каждой ступенью увеличивались и поглощали резные перила, цветы на подоконнике, бра, бесполезно висящие по сторонам, оставляя только давно не беленный, потрескавшийся потолок.

«Так революция проглотила Россию в семнадцатом. Петроград, один из нескольких островков, потрескавшийся, но сохранившийся», – смотря на тени, подумал Павел. Вдруг на площадке он увидел пару кирзовых смятых сапог, таких же, как в детстве, стоящих на печке, сохнущих, отцовских.

«Вот и отца проглотила. Где-то он в штрафбате. Может, тоже назло всему сохранится».

Старушка задыхалась после каждого пролета, но остановиться отказывалась, Ильяс шел ненамного быстрее. Когда баба Лиза закончила, Павел уточнил номер квартиры у бабы Лизы и, оставив носилки Ильясу, рванул вперед, стараясь не сбить дыхание. Силы еще понадобятся, чтобы нести носилки вниз.

«Ладно, хоть женщины на сносях, сейчас, как котята, – лёгкие и ласковые».

Поднявшись на четвертый этаж и подсветив спичкой крепкую дверь, он обнаружил английский замок. Недолго думая, достал револьвер из кармана и выстрелил. Пуля срикошетила куда-то в стену, и пришлось выстрелить еще раз.

«Хорошо, что я один», – промелькнуло в голове. Теперь сил хватило, чтобы выбить дверь плечом. Дикая боль пронзила тело Павла, она вспыхнула в ключице и ударила через весь позвоночник, но он пересилил ее и вошел в квартиру. Кромешная темнота проглотила его, словно гигантский гиппопотам. И дверь, скрипнувшая в безмолвии, прозвучала так, будто это сомкнулись зубы его огромной пасти.

«Неужели опоздали? Кленовые, черт, листья», – пронзила мысль.

Павел чиркнул спичкой и нащупал выключатель. Свет зажегся не сразу, будто боялся высветить что-то запретное. Впереди был длинный пустой коридор. Павел двинулся дальше, заглядывая в открытые двери. В первой комнате никого, во второй никого. Он заметил краем глаза, что это были спальни, где когда-то стояли деревянные кровати и кресла. Сейчас там на полу лежали широкие матрасы и остатки от кроватей. Здесь Мамаем прошлась общая беда – холод. Все съедает ненасытная буржуйка. Он также заметил дорогие атласные покрывала, брошенные поверх матрасов.

«Живут же», – вылезла плохая, завистливая мысль. И только войдя в гостиную, Павел почувствовал, что он не один. Паша нащупал выключатель и зажег свет. В этот раз он вспыхнул мгновенно, осветив лежащую без сознания в центре комнаты молодую женщину и маленького мальчишку: мальчик лежал у матери на груди, свернувшись клубком, словно котенок. Ее живот не выдавал беременности, видимо, воды уже отошли, да и плод наверняка был небогатырских размеров. Почти все женщины, которых Павел отвозил в роддом, рожали раньше положенного срока. Как же торопилась жизнь сменить тепло и сытость на голод и холод...