***

«До войны наверно была пухленькая», – подумалось ему, когда он глянул на ее губы.

Павел первым движением поправил халат, вторым быстро приложил руки к горлу пацана и к горлу девушки и пощупал пульс. Ему бросилось в глаза, что в руке мальчика были крошки хлеба, они же были и на губах женщины.

«Неужели мальчик пытался накормить ее», – Павел почувствовал себя одиноко.

– Фу ты, – выдохнул он. Пульс был еле слышен.

«Но у кого он сейчас другой?». За последние полгода пальцы Павла стали более чувствительными, стали пальцами пианиста, чувствующими не только клавиши, но и саму музыку человеческой ауры.

В коридоре послышались шаги, и в кромешной тишине они прозвучали, словно шаги командора из маленькой трагедии Пушкина «Каменный гость». Ильяс ступал по старинному паркету.

– Сюда, – крикнул Павел, и эхо отдалось в коридоре.

Бабулька появилась первой, высунувшись из-за косяка двери. Она щурилась, будто подсматривала в замочную скважину, а рассмотрев обстановку, начала причитать:

– Тоня! И ты! Ну никого ж не осталось. Крыс и тех съели!

– Живы они, – перебил Павел. Мальчик открыл глаза, приподнял голову и со страхом, а потом с любопытством начал рассматривать окружающих людей.

– Не бойся, мы врачи, а врачи добрые. Помнишь доктора Айболита? – сказал Павел и потрепал мальчика по голове. – Тебя как кличут? – добавил он.

– Я Петя, – неожиданно уверенно и жестко ответил ребенок.

– Ладно, собираемся. Женщину на носилки. Мальчика куда? У кого можно его оставить? – обратился Павел к старушке.

– У меня. Только карточки нужно найти. Мужа не стало и спецпайка лишили.

– Я посмотрю, – отозвался Ильяс.

Павел пытался привести молодую женщину в чувство нашатырем, она дернулась, издала грудной возглас, застонала и снова впала в забытье. То ли голод, то ли усталость, а скорее всего, и то, и другое сделали свое дело. Страдание подмыло дух с двух сторон. Павел решил не мучить дальше Антонину. Пришел Ильяс, он нашел на кухне талоны, деньги и записку, где кривым размашистым почерком Антонина просила присмотреть за сыном.

– Вот дуреха, чего же ко мне сразу не шла? В нашем доме во всех есть что-то командирское. Здесь живут либо руководители, либо их дети. – ответила сама себе баба Лиза.

– Быстро, – скомандовал Павел.

Они подхватили носилки, и Ильяс сказал плачущему мальчику:

– Мы твоей мамке поможем, а ты держись бабы Лизы. Поживешь пока у нее.

Баба Лиза нежно обняла мальчонку и потихоньку вышла с ним из кухни. Мужчины несли носилки по лестнице, стараясь держать их ровно. Силы подводили, и это не всегда получалось – женщина постанывала в забытьи. Наконец вышли на улицу. Их обняла кромешная тьма. Павел не видел Ильяса, зато шелковый халат, поблескивая в темноте, создавал иллюзию того, что он летит.

«Надеюсь, туда, где нет боли», – разыгралась фантазия Павла.

– Придется искать машину на ощупь, – сказал он, продолжая думать: «Интересно, а в раю тоже есть солнце или там светят фонари?».

Ему представилось, что он рядовой сотрудник рая. Что его задача – собирать чистые души и отправлять на новое место жительства. Уже перед машиной Ильяс споткнулся, и они чуть не выронили носилки. Это возвратило Павла в Ленинград тысяча девятьсот сорок второго года на улицу Садовую. Он успел перелететь всю вселенную туда и обратно, хотя мысль длилась не больше нескольких секунд.

– Гоним, – скомандовал Павел, когда они закрепили носилки. Они сели в машину, и он продолжил:

– Ты знаешь, где Петра Лаврова, 2?

– Примерно, – буркнул в ответ Ильяс и слился с рулем. Минуту спустя его осенило:

– Ты, Паш, представь, а ведь в городе есть роддом. И мамашки продолжают рожать. А если отсчитать семь-восемь месяцев назад, то получим дату зачатия плода Антонины, который, даст Бог, появится сегодня на свет. А ведь это был февраль, самый тяжелый и болезненный месяц прошлой зимы.

– Кстати, ты знаешь, что китайцы отсчитывают свой возраст от даты зачатия? – откликнулся Павел.

– Ты-то откуда знаешь? – спросил Ильяс, показав тем самым, что, даже чувствуя себя одним из агрегатов автомобиля, он слышит Пашу.

– Были по обмену опытом.

Китайцы у нас или наши у китайцев побывали, Ильяс не услышал. Паша глубоко ушел в себя. То, что рождалось детишек значительно меньше, это было понятно. Но то, что они все-таки рождались, это изумляло. Конечно, и город помогал, как мог – новоявленных мам старались кормить, как в мирное время. Павлу нравилось бывать в роддоме – там пахло молоком и сливочным маслом. Инстинкт самосохранения заставлял город отдавать самое лакомое своему будущему. Но сейчас перед Пашей вереницей пробегали лица тех девчонок, которые превозмогли холод, голод, грязь, этих убийц-невидимок, и рискнули родить. Тех девчонок, которых он доставил по адресу: улица Петра Лаврова, 2, с которыми он за честь считал знакомство. Были и случаи, которые он гнал от себя.

В один из январских вечеров прозвучали два сигнала. Павел тогда еще был водителем. Сначала звонок телефона – сообщили, что на Васильевском, в квартале около университета, рожает женщина, и одновременно прозвучала сирена, предупреждающая о приближении немецких бомбардировщиков. Павла окликнула Нюра, сказав, что срочный вызов, и они поспешили к машине. С того дня, когда он вызвался стать водителем, Павел чувствовал покалывания во всем теле, когда они ездили вместе, и даже война отодвигалась на второй план. Внутри был покой. В такие моменты хотелось ехать и ехать, неважно куда. Глаза Нюры лучились благородной верой даже в самые тяжелые моменты.

– Это не навсегда, – повторяла она, когда они проезжали мимо очередной трагедии.

И сейчас, несмотря на сирену, Павел подбежал с пассажирской стороны и несколько театрально открыл дверь, запустив внутрь медсестру. Та, благодарно взглянув на него, быстро села в машину. Нюра, конечно же, знала, что все мужчины в больнице без ума от нее. Но и мужчины знали, что у нее есть любимый, и он на фронте, и большинство из них держали уважительную дистанцию. Паша боялся женщин не меньше, чем войны, хотя всегда старался нравиться им – его одежда всегда была чистой и наутюженной. И в первом, и во втором вопросе сказывалось жесткое материнское воспитание в детстве – отец пропадал на работе, а вечерами, уставший, предпочитал отмалчиваться. Но однажды Паша пересилил себя и написал Нюре записку, словно в детстве, с приглашением в кино. Она осталось без ответа.

На Васильевский добрались еще до начала бомбежки, а когда Павел и муж роженицы положили ее на сиденье автомобиля, послышался гул. Наверно, подобное ощущение испытывает медведь, когда он слышит гудение пчел. Женщина периодически кричала, но даже сквозь крик она не отпускала руки мужа – они не видели и не слышали ничего вокруг, и Павлу пришлось приложить усилие, чтобы разъединить их.

– Скоро поедешь забирать двоих, – сказал он мужчине, закрывая дверь.

Когда автомобиль мчался в обратном направлении, Павел увидел этих страшных пчел – самолеты в строгом порядке подлетали к центру города.

– Зима же. Чего разлетались, – зло пошутил он.

Отдельные хлопки зенитных орудий вспыхивали на фоне неба, но не могли поломать строя. При подлете к Васильевскому острову «мессершмитты» разделились на несколько роев, и каждый начал выискивать место, куда бы «ужалить» побольнее. Послышались знакомые тяжелые удары смертельного набата. Одновременно женщина начала так сильно кричать, то ли от боли, то ли от страха, что ни единой мысли укрыться не возникало. Павел, как мог, молился, чтобы не пострадали мосты, ведущие с острова на материк. Но пока он раздумывал, прямо перед ним разорвалась фугасная бомба, повалило несколько деревьев, кусками брусчатки разбило лобовое стекло. Павел не удержал руль, потерял ориентацию и вместо того, чтобы отвернуть от воронки, налетел на каменный бордюр, брошенный взрывом прямо под автомобиль. Левое колесо с громким хлопком лопнуло. Машина заскочила на газон и, к счастью, не перевернулась. Крик сзади был душераздирающим. Нюра молчала. Павел со страхом повернулся и обнаружил осколок, торчащий из горла медсестры и перерезавший трахею, сделав невозможным вырваться последнему крику. Павел посмотрел назад – роженица упала с лежака и извивалась от боли, будто лежала на раскаленной сковороде. Страх парализовал его полностью – Нюра мертва, ее стеклянные глаза смотрели на что-то, что было гораздо дальше этой улицы, на полу автомобиля уже рожала женщина, и вокруг рвутся снаряды. Ему было по-настоящему жутко. Опыта еще не доставало, и он не знал чем помочь роженице. Паша испугался ее поднять. Лучшего, чем подложить ей под голову куртку, сказать «Уже скоро» – и кинуться менять колесо, он придумать не мог.

– Нюра, Нюра, этого не может быть, – шептал он, вращая гайки. Она так и сидела в двух метрах от него с осколком в горле. Когда Павел докручивал колесо, беременная женщина издала очередной вопль и притихла. Потом врачи установили, что она умерла, потому что младенец запутался в пуповине...

И с тех пор страх перед бомбежкой, словно искусственный позвонок, всегда был с ним. Видимо, с этого позвонка и начинала бежать парализующая волна, когда Павел слышал мерзкий гул. Вспоминая «тридцатьчетверку», пусть и не работающую, как часы, но закрытую броней со всех сторон, он думал о том, насколько беззащитен его «газон» – он словно жук, находящийся под занесенной над ним ступней. И он вез в этом «газоне» будущее этого, уже родного, но Господом забытого города. Рождение плотно переплелось со смертью, свет с тьмой.

«Все серое, белого нет», – думал Павел, и ему очень хотелось нажать на газ, когда он вез очередную беременную женщину, лишь бы не попасть под бомбежку. Но дороги были такие, что роды могли начаться в машине. И неизвестно, что страшнее – чувство беспомощности перед рожающей женщиной или гул самолетов. Это разрывало его изнутри. В определенный момент он хотел сменить работу на что-нибудь попроще, но главврач объяснил ему, что единственное место, куда он может отправиться – это фронт.

– А-а! – резкий крик сзади вывел Павла из забытья. – Петя, сынок, ты где? – стонала в беспамятстве Антонина.

– Минуту осталось, потерпи, – крикнул назад, в темноту, Ильяс и зло продолжил:

– Паш, вот ты образованный, скажи мне, что делит восток и запад? Ведь мы же одинаковые, рождаемся одинаково, через боль и слезы, живем тоже одинаково, кто-то праведно, кто-то по-скотски, и умираем не шибко разно, опять через боль. И при том спешим приумножить ее. Немцы тоже со своим пониманием, для них же война - что пыль в палате протереть. Чисто должно быть, стерильно. Можешь, Паш, себе представить, чтобы всю жизнь в больнице прожить.

Машина проскочила мимо Аничкова моста. Через пять минут они подъехали к роддому и, словно мураши, подхватив носилки, засеменили в роддом. Женщина металась в полуобморочном состоянии. В здании было очень неспокойно, как в разворошенном муравейнике, – от дневной бомбежки разрушился соседний дом, и куски штукатурки, отлетевшие от него, выбили часть окон роддома. Уже все здания вокруг пострадали от прямых попаданий, роддом, как заговоренный, пока отделывался легкими ушибами. Шла ускоренная миграция из разбитых палат в уцелевшую часть здания. Где-то раздобыли ткань и затягивали проемы. Павел с Ильясом занесли носилки в приемное отделение, передали женщину в руки врачей и пошли выпить чаю. Ильяс, даже не допив кружку, пошел домой – его смена закончилась.

– Спасибо Чингисхану за то, что соединил наши народы. Вот только в Европу зря не пошел, решил, что там одни варвары живут. До сих пор за это расплачиваемся... Спокойной ночи. – Бросил он на прощание.

Павел, ошарашенный от таких мыслей, отпустил его, не возражая, сказав только, что сам перегонит машину на станцию скорой помощи. Чуть позже, он задремал с кружкой кипятка...

Нюра опять возникла перед ним – стеклянные глаза, стеклянный осколок. Она, конечно, очень нравилась ему. Они были знакомы несколько месяцев. И когда он видел ее, он видел в первую очередь ее глаза. Обтянутые, от недоедания, кожей скулы сделали их еще больше – когда она смотрела на него, ему казалось, что вся Вселенная сосредоточена в ее глазах и готова выскочить наружу мириадами звезд. Он так и не заговорил с ней о своих чувствах...

«И где же все эти звезды, куда они делись? Звезды просто так исчезать не могут», – уже полгода стенало внутри.

Но вдруг второй образ заслонил эту жуткую картину. Павел перенесся в квартиру Галины, в тот злополучный вечер, когда в ней еще не развеялся запах собачьего мяса. Он так и не сумел тогда прикоснуться к нему, Галина тоже только обсосала косточки, которые остались от детского пиршества. Зато дети были подвижны и счастливы. Их улыбки озаряли неприхотливость коммунальной квартиры. Галина тоже светилась, перемещая благодарный взгляд с детей на Пашу. Павел во сне почувствовал, как разливается тепло внутри...

Кто-то тихонько потрогал его за плечо.

– Паша, нужно ехать.

Галина как будто вынырнула из сна.

– Рожают? – спросил он, протерев лицо рукой и сбросив дремоту прочь.

– Нет. Ты не представляешь, последняя гражданка, которую вы привезли, Антониной, вроде, звать, отказалась рожать до тех пор, пока мы не привезем ей первого сына.

– Что? Это шутка? Я уже почти сутки на ногах. Пойдем к ней, я ей объясню, от чего она может отказываться, а от чего нет.

Когда они вошли в палату, Антонина несколько пришла в себя – ей делали кардиограмму. Смотреть на нее было больно: губы синие, под глазами синяки, волосы перепутались, в глазах боль, но боль нефизическая.

– Женщина, вы тут чего удумали, вам рожать нужно, а не истерики закатывать. Подумайте о будущем ребенке, – Попробовал сразу перейти в наступление Павел.

– Доктор, я не могу, мне очень страшно! Меня колотит от страха! Вам было когда-нибудь непросто страшно, а жутко, доктор? – Она приподнялась на локтях и посмотрела на него с такой животной тоской, тоской о бессмысленности существования, внутри которой была потеря мужа и теперь возможная потеря еще и сына. Павел вспомнил свои страхи, сказать о них он, конечно, не решился, но подумал о том, что как бывает важно, чтобы кто-нибудь был рядом и помог им разрешиться.

– Ладно, минут за сорок авось обернемся. – прошептал он.

Когда они уже снова неслись по набережной реки Фонтанки, Галина продолжила:

 – Ей надо кесарево делать, у нее что-то не в порядке, каждая минута на счету, а она очнулась и устроила истерику. «Верните мне моего сына, без сына рожать не буду!». Якобы позавчера, когда они ходили за пайком, ее, естественно, пропустили вперед, и какой-то дядька, дрянь такая, из очереди посмотрел плотоядно на нее, на ее сына и с хищной завистью сказал: «Ну, ты-то с голоду не помрешь». У нее, естественно, паника, обратно шли, она все оглядывалась. Зачем мне, говорит, еще ребенок, если я Петьку потеряю. Дура, конечно, но я ее понимаю. Знаешь, как страшно, когда одна вечерами, и твоих коленей касаются детские руки, даже не руки, а пушинки тополиные, и смотрят на тебя голодные глаза. И тишина. И даже сил заплакать нету. И каждый вечер непросто ложишься спать, а молча прощаешься и как будто умираешь, и каждое утро, когда слышишь шорох их ног, воскресаешь вновь... и так каждую ночь. Спасибо вашему хирургу и тебе, Паш, теперь долго продержимся...

Ее рука легла на бедро Павла. Он, одной рукой выкручивая руль, другой очень аккуратно, будто боясь разбить, переложил женскую руку со своей ноги на сиденье автомобиля и, чтобы замять неловкость, спросил:

– Галь, а ты давно в зеркало смотрелась?

– А что, не нравлюсь? – она переменилась в лице.

– Да нет. Просто разрез глаз у тебя стал, как у корейца.

–Ты это о чем, Паша?

–А ты, Галь, не знаешь, что ли, что корейцы собак едят?

– А ты, Паш, не боишься, могу и тебя съесть.

– Не боюсь, они обычно миролюбивые, – уточнил он, и оба прыснули от смеха...

Машина повернула во двор и настроение сразу поменяло знак.

– Пойду проведаю контру недобитую. Шучу. Хорошая она, баба Лиза. Зря эта женщина переживает за сына.

В этот момент, как всегда, неожиданно прозвучала воздушная сирена.

– Явились, не запылились. Конечно, там наверху пыли нет. Похоронный кортеж, ядрена мать.

Павел поднялся на третий этаж и бесцеремонно начал долбить ногой дверь.

Уже через минуту старушка, в ночной рубашке, открыла ему.

– Извини, бабуль, но мне нужно срочно забрать мальчика с собой, в больницу, к матери, – добавил он. – Сами спускайтесь, слышите, налет!

Баба Лиза привела Петра, наскоро одела его в девчачью куртку.

– Это моей внучки, знала, что пригодится. А бомбежки я не боюсь, уже давно наш дом заговоренный, – пробормотала она, протягивая Павлу несколько яблок.

– Два тебе, а два Тоне. – Запах моментально унес его в те времена, когда они мальчишками лазили в соседские сады и когда эти сады были еще чисты. Уже закрывая дверь, она вдруг остановилась, открыла ее снова и бросив:

– Догоню, – Нырнула в квартиру. Через минуту она вышла вновь, держа в руках красивую расписную книгу.

– Это Коран. У меня муж был башкир. Передай Ильясу. Мне, вроде, не к чему, а ему пригодится. Мы когда подымались с ним, он мне сказал, что не знает, как жить дальше.

Елизавета Сергеевна решила проводить троицу до машины и подсветить им фонариком. Когда они подходили к машине скорой помощи, то в темноте высветился совсем новенький москвич.

– Красивый, моего мужа. Я иногда езжу, когда очень приспичит, – почему-то прошептала баба Лиза.

Машина уже мчалась по улице Дзержинского, когда послышался вой, и земля начала сотрясаться от дальних разрывов позади машины.

– Баба Лиза ангел, а ангелы бессмертны, – процедил Павел, ожесточенно крутя баранку «газона» и посматривая в зеркало заднего вида, будто пытаясь разглядеть, как там она. Он пока еще мог контролировать свой страх.

Галина улыбнулась Павлу и спокойно взяла его за запястье. Она слышала от общих друзей про его проблему.

– Наш завгар говорит, что страх возникает от недостатка опыта. Может, Антонина перестанет бояться, когда будет рожать пятого? – Спросил он в пустоту и замолчал.

Сверху доносился морозящий гул, а совсем рядышком, в пяти метрах Нева несла свои темные воды в Балтийское море, вместе с людскими надеждами, страхами и горькими слезами. Павлу захотелось погрузиться в эти воды и медленно плыть, как бревно, свыкнувшись со своей судьбой.

И вдруг Павел вскинулся, будто ужаленный:

– Но какой, к черту, здесь опыт? Можно ли к этому привыкнуть? – спрашивал Паша Галину с уже окрашенными беспокойством глазами. Но рука Галины, лежащая на руке Павла, делала свое дело. Через нее, словно через клапан, уходило лишнее напряжение.

– Уже недалеко, – успокаивал он себя, и в этот момент гул начал перетекать в более высокие звуки, превращаясь в визг. Павел интуитивно понял, что ему заходят с тыла. И через несколько секунд треск пулеметной очереди и рикошет заполонили все звуковое пространство. В боковое зеркало было видно, как пылевое облако от пуль нагоняет автомобиль, как будто невидимая машина неслась вдогонку, желая обогнать его «газон».

– Ему, гаду, бомбу жалко, он же, как в тире, а мы сами себя подсвечиваем! – выкрикнул Павел, выключив фары, и резко повернул вправо. Это движение спасло троицу от неминуемой гибели – крупнокалиберные пули прошили только багажник автомобиля.

– А вот и опыт! Давай еще! – уже в азарте кричал Паша.

Но одна из пуль пробила колесо, и машину начало вести вправо. Все это время Павел чувствовал руку Галины на своем запястье. Она то соскакивала вниз, когда Паша дергал ручку рычага передач, то вновь находила его кисть. И каждый раз, легкое пожатие не давало свалиться ему в пропасть страха, и, кроме того, давало знать, что с Галей все в порядке. Павел резко оглянулся, и даже в полной тьме можно было разглядеть, как блестят глаза мальчика: там светилась смелость. Этот взгляд сорвал и унес прочь остатки страха, что лохмотьями еще болтались на Павле и мешали его движениям.

– Как ты там? – успел спросить он и снова обернулся к дороге.

– Хорошо!

Прозвучало так, будто там сидел взрослый мужчина, собравший в этот незамысловатый ответ все возможные матерные слова русского языка. Павел перевел взгляд на Галину, заглянул ей в глаза, обнаружил там потерянный космос со всеми своими звездами – они просвечивали сквозь тучи недобрых эмоций и уже сам, в свою очередь, положил свою руку на кисть Галины и тихонько пожал ее с благодарностью. Несмотря на быстроту движений, на усилия, прилагаемые к рулю, сейчас он ощущал покой. Состояние умиротворения и полной своей защищенности заполнило Пашу. Он был бесконечно благодарен Галине.

– Эх, мне бы сейчас ружьишко, я этому гаду! – добавился азарт к состоянию покоя.

Проехав еще полквартала, они услышали сзади металлический скрежет, перемежающийся с хлюпаньем резины. В полной темноте вести машину на диске было невозможно – освещение улиц перед бомбежкой выключали полностью, а Павел не рисковал включить фары. Он подрулил к обочине, выскочил из кабины, открыл багажник, прихватил пацана подмышку и, взяв Галину под руку, рванул в сторону роддома. Гул самолетов больше не беспокоил Павла. Несмотря на всю драматичность, ему было легко и спокойно. Он бежал со всех ног, как когда-то бегал в школе стометровку: от скульптуры Ленина, стоящей во дворе, в том направлении, куда указывала рука бронзового вождя.

До финиша было уже недалеко, но каждая минута могла стоить жизней и мамочки, и младенца. И вдруг пробегая мимо Шереметьевского дворца, они услышали звук приближающегося автомобиля. Павел остановился, обернулся и заслонил лицо рукой от света фар. Машина затормозила, и в окне показалось лицо бабы Лизы.

– Вмётывайтесь, – улыбнулась она.

– Вы как здесь, ангел?

Пораженный, Паша открыл задние двери и впустил туда Галину с мальчиком.

– А я подумала – кто назад повезет Петра? Вы всю ночь на дежурстве, отдохнуть бы. Бомбежки я не боюсь. А тут вас встречаю. Значит, так и должно было быть, – говорила баба Лиза, пересаживаясь на пассажирское сиденье. Павел сел на место водителя, и машина рванула к роддому. Пробирались они в полной темноте, только изредка, включая фары, чтобы объехать рытвины, которые проступали на дороге, словно военная тайнопись на бумаге. По ней можно было прочитать всю историю налетов за последний год.

– Если все будет хорошо, пойдем сегодня в кино, в «Художественный»? – неожиданно повернулся Павел к Гале.

– Я только домой заскочу, детей гляну, – улыбнулась Галина, подумав о том, что путь к сердцу мужчины лежит через его страхи.

– А завтра я напишу заявление на фронт, – продолжил Паша.

«Ну вот, а оказав ему помощь и обретя его, тут же начинаю его терять. Мужчине всегда нужно идти дальше», – все еще улыбаясь, думала Галя. Ждать ей было не привыкать.

Наконец, автомобиль повернул на улицу Петра Лаврова. В темноте сперва бледно, а затем все ярче и ярче светил маяк – единственное здание, окна которого, пусть и зашторенные, светились на улице. Это были окна роддома...

Михаил Стригин, фото автора и из открытых источников