Я еду к отцу.

Странно, что не могу сказать: еду к папе. Не могу, потому что я в два раза старше отца. В два раза и даже больше того. Я уже старик, а он остался молодым.

Я еду к отцу.

Мы едем к нему. Моя дочь Татьяна – внучка отца, её дети Соня и Андрюша – правнуки отца и муж Тани Андрей. Он за рулём.

Впереди у нас Уфа, Самара, Саратов, Волгоград и уже в Ростовской области - районный центр Пролетарск.

Лето жаркое, нет спасенья от зноя, и мы едем туда, где солнце ещё горячее. Но у меня такое ощущение, что отец нас ждёт, что он будет опекать нас в дороге и не даст никому в обиду.

Я еду к отцу, мы уже в пути, но сам в это ещё не верю. Неужели он хоть как-то отыщется на этой земле?..

***

Да, теперь я знаю, как это было: где, когда и как погиб мой отец.

Он ушёл с обозом осенью 1941 года из нашего села на юге Донбасса – перед самым захватом его немецкими войсками. Тогда в эвакуацию уезжала местная власть, а отец работал в колхозе полеводом.

Мне было всего четыре года, и я в своей голове не могу разделить то, что сам помню об отце, от рассказов о нём. Как бы потом я ни силился отыскать в своей памяти образ отца, «увидеть его», – не мог пробиться к нему сквозь мутную дымку. А сестра Лена тем более не могла о нём помнить: в ту осень ей было три месяца. Мы оставались, как говорится, на произвол судьбы.

Отец уехал – и как не было. Пропал. Как и миллионы других, пропал без вести. Ни письма, ни строки, ни привета, ничего. Такое было ощущение, что никто в мире не мог знать, где он и что с ним. Пропал – и всё. Никто не видел. Без свидетелей. Только какие-то слухи, будто кто-то его знал по фронту, будто кто-то с ним лежал в госпитале…

Два года мы – мама, я и младшая сестра – не могли иметь от отца вестей потому, что находились в оккупации. А потом… Стали ждать. Похоронки-то не было. Мало ли что. Случалось, и не раз, что возвращались и те, кто пропал без вести.

Надежда на то, что отец может вернуться, окрепла, когда закончилась война. Все ждали, ждали и мы. Бывало так, что зимними вечерами сидели у печи, грели спины у тёплой стены и вдруг – настойчивый стук в окно. Стёкла запорошены инеем, ничего не видно. Мама вскакивала: «Отец!..». Но оказывалось, что стучал сосед или кто-то ещё. Не отец. Не отец. Не отец… Так шли годы.

Уже ростовским студентом и позже я писал туда и сюда, но отовсюду приходил один короткий, ни о чём не говорящий ответ: пропал без вести. И всякий раз по-разному. То под Сталинградом пропал, то на Курской дуге. Не было ничего, за что можно было зацепиться в поиске.

В октябре 1975 года – письмо из Суровикино Волгоградской области: будто бы отец был призван из села Алёшкино Чернышковского района Волгоградской области в 1942 году, но оттуда мне сообщили, что он «призванным не значится. Погибшим тоже». Из «нашего» районного центра, из Великой Новосёловки, – другие сведения: «После тщательной проверки архивных документов установлено», что мой отец, «находясь на фронте в Великую Отечественную войну, пропал без вести в феврале 1944 года. Воинская часть, в которой служил ваш отец, не указана. Другими данными райвоенкомат не располагает». То же – из Подольска: пропал без вести в феврале 1944 года.

Я понял, что никто ничего не знает, даже «после тщательной проверки архивных документов». Первое. Если воинская часть не указана, то на каком основании установлено, что отец пропал без вести? И второе. Наше село было освобождено от немцев осенью 1943 года, и до февраля 1944 года у отца было несколько месяцев, чтобы дать о себе знать. Но мы не получили от него ничего.

В конце концов, стало ясно, что отец погиб, что он не вернётся. Что оставалось? Смириться. Я то и дело пытался угадать, представить, как это случилось. Как он упал в бою, как лежал, никому не нужный… Или, может быть, возвращаясь из госпиталя, попал под бомбёжку. Или бомбы застали его в самом госпитале…

Теперь я знаю, как это было.

***

Если бы мог, я сказал бы отцу, что его, пропавшего без вести, отыскал не я, а его внучка Таня, моя дочь Татьяна Гончарова. К 9 Мая 2016 года она выставила в сети фотографию отца и к ней – несколько слов о том, что он пропал без вести, и мы до сих пор ничего не знаем о нём. Она сделала это скорее от желания к Празднику Победы отдать дань памяти дедушке, без всякой надежды на какой-то отклик. Мы уже привыкли, что отклика не бывает. Что «оттуда» никто не отзовётся. Тем более теперь, через семьдесят с лишним лет. И вдруг «оттуда», откуда-то, неизвестно, откуда, Тане ответила женщина, которая о себе только то и открыла, что зовут её Марией.

***

Мария:

«Здравствуйте! Увидела фотку вашего дедушки. Скажите, его жена Василиса Алексеевна, Керменчикский район, он пропал без вести примерно в январе 1943 года?».

Таня:

«Здравствуйте, Мария! Скажите, откуда такое предположение?».

Мария:

«Я сейчас в дороге, доберусь до стационарного компа, дам вам ссылку на документ по 52-й стрелковой, хочу, чтобы вы на всякий случай там одного воина проверили».

Таня:

«Буду очень вам благодарна за любую информацию. Вы профессионально занимаетесь поиском пропавших воинов?».

Мария:

«Нет, любительски. Посмотрите на этот документ. По-моему, стоит на всякий случай уточнить, кто это – Фонотов Савелий, 1910 года рождения, женат на Василисе».

Таня:

«Фамилия, год рождения, район и имя жены совпадают, и имя его самого очень созвучно».

Мария:

«У него очень редкая фамилия. Фонотовых воевало человек 25, и всего человек семь погибли или пропали без вести. Семье этого парня не пришло извещение, так как при переписи погибших и пропавших из рядов 52-й стрелковой дивизии писарь перепутал области – написал не Сталинская, а Сталинградская. У этой дивизии было очень много потерь, и ошибки при спешной переписи от руки множества погибших не исключены».

Таня:

«Мой отец в своё время писал запросы, искал дедушку, но безрезультатно. Буду очень вам благодарна за любую подсказку. Вы нам даёте такую надежду!.. И ещё. Может быть, вы знаете: если пропал без вести, это, возможно, и плен? Почему не написано, что погиб?».

Мария:

«У немцев в списках пленных виден только один Фонотов – Гавриил Фёдорович. Из Сталинской области. Больше Фонотовых не видно. Насколько я знаю, тогда в Ростовской области было такое месиво, что особо пленных и не брали. После боя как пропавших без вести записывали всех, кто не был в наличии в живом виде и о ком бойцы не могли сказать, что видели, как бойца убило. Если есть, допустим, три тела, которые невозможно опознать, их записывали как пропавших без вести».

Таня:

«Спасибо. Можно, я вам ещё напишу, если мой поиск зайдёт в тупик или, наоборот, увенчается успехом? Вы, наверное, живёте в Ростовской области и потому так хорошо знаете про сражения 1943 года?».

Мария:

«Обязательно пишите и спрашивайте всё, что нужно. Я не в Ростовской области, просто я давно и безуспешно ищу своего пропавшего, поэтому разбираюсь. Своего не отыскала, но в процессе поисков нашла около двухсот (или больше) других, посторонних пропавших без вести».

Таня:

«Большое вам спасибо. Не знаю, как вас поблагодарить».

***

Счастливый случай? Или чудо? Или добрый ангел? Таинственная незнакомка? Только имя – Мария… Ни лица, ни взгляда, ни голоса… Только буквы из эфира… Не захочешь, а подумаешь: сверху… Она возникла так быстро, будто ждала, когда мы объявимся, чтобы несколькими фразами, легко, как бы между прочим, открыть нам то, что, казалось, навсегда закрыто. Возникла, но не осталась. Не согласилась на сближение. Будто ей некогда и уже не до нас. Таня выпрашивала у Марии адрес, чтобы отблагодарить каким-то подарком, но адреса не получила.

Конечно, спасибо Марии. Я не знаю, какими словами выразить и оценить то, что она сделала для нас. Ей, вроде бы, это ничего не стоило. Откликнулась между делом. Дала ссылку на документ. И всё. А на самом деле… Только теперь, благодаря Марии, для нас, для нашей семьи, закончилась Великая Отечественная война. Она вернула нам отца, дедушку, прадедушку – из небытия, которое тяготило нас долгие годы.

Спасибо, Мария. Пусть ваша доброта вернётся к вам добротой же.

И ещё одна благодарность. Я не могу не поблагодарить Интернет. Если не он, мы так ничего не узнали бы. И в хуторе Степном продолжала бы смотреть в небо фамилия моего отца, никому ничего не говорящая. Как нам ничего не говорят фамилии бойцов и офицеров на мемориале в моей Красной Поляне. А ведь где-то их тоже ждут...

***

Мой отец погиб 15 января 1943 года в хуторе Степной. Теперь это Пролетарский район Ростовской области. В другом масштабе: между Волгой и Доном, между Астраханью и Ростовом, между Сталинградом и Ставрополем, к северу от странной реки Маныч, в Сальских степях, на границе с Калмыкией.

Что было до Астрахани, неизвестно. Судя по всему, отец воевал в Сталинграде, и едва там утихли бои, остатки части, в которой он служил, «перебросили» вдоль Волги к югу, в Астрахань, на переформирование. А служил отец в 52-й ОСБр (отдельной стрелковой бригаде), сержантом, командиром отделения. Оттуда-то, из Астрахани, через Элисту, путь лежал к Ростову-на-Дону. Последняя дорога отца. Дорога к гибели…

Из журнала боевых действий бригады – 52-й ОСБр:

«13 января. Части бригады, выполняя приказ Штарма-28, к 8-00 вышли в район сосредоточения по маршруту: Терново, Сталино, Нижне-Водяной, свх № 8, балка Тройная, Степной. Тылы бригады ввиду отсутствия горючего отстали, что затрудняет питание бойцов. Лошади сильно переутомились и истощились ввиду отсутствия фуража. Продвижение артиллерии задерживает движение бригады».

«14 января. Продолжая совершать марш, части бригады к рассвету 14.01.43 сосредоточились:

1-й ОСБат и батальон автоматчиков – Николаевский-2,

2-й и 4-й батальоны – хутор Степной,

3-й батальон – Ставрополь,

где заняли круговую оборону, выставив боевое охранение на удалении 1,5-2 км от расположения частей. Приняты меры маскировки от воздушного противника. Части приведены в полную боевую готовность к дальнейшим наступательным боям».

«15 января. Бригада в 7-00 приступила к выполнению задачи. Командир бригады решил, наступая одним эшелоном, удар нанести левым флангом, отрезая противника от переправ через реку Маныч. Продолжая наступление, части бригады к 10-00 достигли района 5-6 км западнее Николаевский-2, где и подверглись неоднократным налётам авиации противника в количестве 10-12 «Ю-88» и 5-6 «МЕ-109». Действия авиации противника задержали продвижение бригады.

В 14-20 15.01.43 г. бригада получила приказание переправиться через переправу у «Красный Октябрь» на южный берег реки Маныч. Командир бригады решил, прикрываясь от свх. № 14 батальоном, 1-й, 2-й и 3-й батальоны повернуть к переправе и к вечеру закончить переправу на правый берег реки Маныч.

Авиация противника большими группами беспрерывно обстреливала и бомбила боевые порядки наших частей, прижимая их к земле, задерживая движение к переправе. Действия авиации продолжались до темноты. Только с наступлением темноты бригада начала переправу через Маныч и к рассвету 16.01.43 г. закончила тремя батальонами переправу. 1-й батальон продолжал выполнять прежнюю задачу – наступать на свх. № 1 и овладеть им.

От бомбёжки бригада за 15.01.43 г. потеряла убитыми 22 человека, ранеными – 38, лошадей выведено из строя 60».

Да, 52-я ОСБр ушла дальше, на Сальск, – уже без отца. Через месяц она взяла Ростов-на-Дону, а потом, как я понял, освободила мою деревню Красную Поляну, то есть меня с матерью, сестрой и всеми остальными, а закончила войну в Берлине.

***

Позади Уфа, Самара, Саратов. В Саратове навестили моего двоюродного брата Николая. Он тоже потерял отца на фронте, искал и нашёл его могилу. Ночевали на даче его дочери Татьяны. Искупались в Волге. Жара не отпускает, наоборот, набирает силу.

Где-то впереди, и уже близко, эти едва ли не мистические хутора – Николаевский-2, Ставрополь, Красный Октябрь и Степной… Жизнь прожил, ничего не зная о них, чужих и неведомых, а мне, оказывается, надо с ними «породниться», причаститься к ним, взять в свою память. Но есть ли они на белом свете? Не мираж ли они, не миф, не обман? Не на всякой карте они отмечены, а та, на которой они есть, изучена наизусть, но всё же… Неужели через день я их увижу своими глазами, особенно хутор Степной, и в нём – нашу фамилию, всё, что осталось от отца? Я увижу ту степь, небо над ней, землю, на которой отец, может быть, в ночь, перед атакой в последний раз вспомнил родной дом, мою маму Василису Алексеевну, которая ждала его всю жизнь, меня, сестру, дедушку, бабушку…

Секретно. Экз. № 26

16.03.1943 г.

В Центральное бюро учёта потерь действующей Красной Армии, г. Москва. Копия: отделу укомплектования 28-й армии.

При этом представляются именные списки на безвозвратные потери частей 52-й Отдельной стрелковой бригады в количестве 601 человек.

Приложение: упомянутое на 19 листах.

Начальник штаба 52-й ОСБр - подполковник Мельников. Начальник 4-й части штаба - капитан Москаленко.

16 марта 1943 г.

Печать бюро учёта потерь – 27 марта 1943 г.

Информация о захоронении

Регион захоронения – Ростовская область.

Первичное место захоронения – Пролетарский р-н, х. Степной.

Дата создания современного места захоронения – 01.1943.

Дата последнего захоронения – 01.1943.

Вид захоронения – братская могила.

Состояние захоронения – удовлетворительное.

Количество могил – 1.

Захоронено всего – 380.

Захоронено известных – 263.

Захоронено неизвестных – 118.

***

В списке 263 фамилии солдат, которые погибли в Степном в январе 1943 года. Самые большие потери – 15 января. Тогда погибли 112 человек – в их числе и мой отец. В списке он 258-й. Этот список – архивный, отпечатанный на машинке через много лет после войны. А мне важнее другой список, первичный, фронтовой, карандашный, в нм отец значится под 177-м номером. Наверное, это и есть тот список, который 16 марта 1943 года отправили в Москву, в бюро учёта потерь начальник штаба 52-й ОСБр Мельников и начальник 4-й части Москаленко. В нём есть ошибки, но нет сомнений, что это мой отец. Всё совпадает – и год рождения, и место призыва, а главное - отмечено, что жена Василиса Алексеевна.

***

Вечер третьего дня. Мы в Пролетарске. Гостиница заказана в Сальске – это в тридцати километрах дальше. Сальск – на юг, хутор Степной – на восток, в тех же тридцати километрах. Куда? Решаем: в Степной. Находясь рядом, ждать ещё целую ночь? Только взглянуть. А остальное – завтра.

Поехали. Ровная степь. Где-то справа – река Маныч. Трактор на зелёном поле, за ним длинный шлейф жёлтой пыли.

Наконец, Степной. Людей не видать. Но – девочка у дороги. Оля. Она нам показывает, как ехать. Вскоре нам издали открывается памятник. Он – на пустыре между двумя улицами. И его я знаю наизусть. По тому же Интернету. Без труда отыскал его там. Но там он – виртуальный, а здесь, вот, перед нами. Осторожно, боязливо входим в ограду. Таня шагнула вперёд, к мраморной плите, крайней справа и сразу же увидела фамилию отца, она – первая сверху. Это нас, прежде всего, и волновало по дороге сюда, – есть ли фамилия. Она есть. Значит, всё сошлось: на мраморе то же, что на бумаге.

Утром следующего дня мы в Николаевском-2, в здании администрации. Встретили нас хорошо, приветливо, сочувственно. Напоили с дороги холодной водой. Удивились: надо же – аж из Челябинска приехали. Главы на месте не оказалось, он в отпуске и к тому же в отъезде, в районный центр уехал. Но надежда на встречу с ним есть. Две женщины, которые отказались называть свои отчества, два инспектора – Ирина Пучкова и Людмила Зябрина – выслушали нас, ответили на все вопросы, учли все пожелания, посоветовали, с кем из старожилов встретиться. Нам подарили Книгу Памяти, отыскали в ней фамилию отца. Фамилия искажена и в Книге, и на памятнике: вместо буквы «н» стоит буква «п». Нам обещали к следующему Дню Победы ошибку исправить и даже сообщить нам об этом, успокоить. Телефонами мы обменялись.

Из Книги Памяти: на территории района с июня 1942-го по январь 1943-го года погибли 3250 человек, в том числе из 52-й ОСБр – 210 человек.

Вообще-то долгие годы почти все воины, погибшие в боях за хутор Степной и за весь район, лежали в земле безымянными. Как выяснилось позже, имена всё-таки были, но – «похороненные» в архивах. И уже в 80-е годы ветераны и комсомольцы района взялись установить, кто именно освобождал эту землю. Они организовали одну за другой четыре поездки в Подольск, работали в архиве и привезли домой 1920 фамилий. В том числе и фамилию моего отца. Но повезло далеко не всем.

***

После обеда позвонил глава поселения Николай Николаевич Шаров, пригласил в контору. Мы поговорили, и я записал его рассказ:

– Я вам расскажу, как это было, по рассказам очевидцев. Бои прошли с 6 по 19 января. С шестого на седьмое января 28-я армия заняла Степной, а также Николаевку-2, которая тогда называлась Конезавод Будённого. В трёх километрах восточнее Степного был хутор Ставрополь, теперь его нет. К 15 числу наши войска упёрлись в хутор Красный Скотовод.

Н. Н. Шаров:

– Что касается гибели вашего отца, то, скорее всего, это случилось 15 января, когда наши части попали под бомбёжку немецкой авиации. Тогда у нас была животноводческая точка, где находились мальчики девяти - двенадцати лет. Их теперь уже нет, но они – очевидцы. Они это видели. Около 15 немецких самолётов летали по кругу, один выходил из круга, когда кончался боекомплект, а другой заходил. И так без конца. День был очень холодный, дул сумасшедший ветер, и, когда ночью люди вышли из укрытий, вся степь стонала… Стонали раненые.

Это были ожесточённые сражения. Наши-то наступали, то отступали. А отступали потому, что 28-я армия сильно оторвалась от основных сил, от тыла, а основные силы были в Элисте.

Н. Н. Шаров:

– Здесь всё было усеяно трупами. И они лежали до марта. И только когда начало теплеть, местные жители обратились в военкомат, и комиссар им сказал: «Запрягайте, что есть, и начинайте собирать трупы. Никто к вам не приедет их собирать. Некому». И люди начали хоронить. А хоронили как? В Степном были силосные ямы, и основную часть трупов свозили в эти ямы. На быках стаскивали и хоронили. У нас в поселении пять братских могил, всего захоронено полторы тысяч человек.

Н. Н.Шаров:

– В 2010 году мы отремонтировали все памятники, они были в не очень хорошем состоянии. Отделывали хорошими материалами. Купили золотистой краски. Ухаживаем за памятниками. Траву четвёртый раз косим. А 9 Мая у нас автопробеги, возложение венков. Так что не беспокойтесь, мы помним о тех, кто погиб, освобождая нашу землю.

***

В Степном – что? Степь. Серая полынь, истомлённая солнцем. Лебеда, поникшая от жары. Щирица. Чертополох. Синеголовник. Татарник. И другие колючники. Хилые злаки.

Те же травы, отец, что в Красной Поляне. Там ведь тоже степь, донецкая. И такие же, как там, белые акации в Степном. Весь хутор – под ними. Одна очень старая акация – близко к памятнику. Может быть, она так стара, что помнит войну. «Присутствовала» на ней.

Наверное, здесь хорошо весной, в день твоего рождения, отец, когда в Степном цветут белые акации, а степь покрывается алыми тюльпанами. Но весна на Маныче коротка, а знойное лето – длинное.

После обеда жара невыносима. Она гонит прочь, куда-нибудь в тень. А тени нет.

Мы приложили к памятнику венок, отцу оставили гвоздики. На помин души налили водочки в алюминиевую кружку с приклеенной красной звездой, её мы купили на Мамаевом кургане в Сталинграде. Сами пригубили тёплой водки. Сказали отцу слова, которые нашли. Поплакали. Помолчали…

***

Ах, папа… Мой бедный папа. Нам же уезжать… Как тебя оставлять здесь? Люди в хуторе, вроде, хорошие, и всё же… Чужбина. Но и то сказать, ты так долго уже здесь, среди полыни.

Не вспомнить, конечно, что мы делали дома в Красной Поляне в тот день – 15 января 1943 года. Как спали, что видели во сне в ту ветреную ночь, когда ты лежал где-то тут.

Мы и ты. Там и здесь. Ты был ранен? И твой стон слышали жители хутора, ночью выползшие из своих укрытий? Или сразу, мгновенно?..

Мы жили на земле, а ты лежал под землёй. Мне было шесть лет, а тебе тридцать три, когда ты погиб. Я окончил школу, а ты уже одиннадцать лет лежал в силосной траншее. Когда я приехал учиться в Ростов и пять лет жил на Дону, ты был совсем близко, и я мог на автобусе приехать в Пролетарск и в Степной… Знать бы, что ты – там…

Много чего случилось в нашей жизни, у нас, у живых, а ты все эти годы лежал в степи, безучастный…

Ты, отец, погиб, чтобы долго, до самой старости жили мы, кого ты оставил, – и наша мама, и мы с сестрой. И чтобы ты продолжался и после нас…

Одна радость: мы нашли тебя.

Ты так далеко, отец, так далеко…

Прости.

Прощай.

Михаил Фонотов, фото автора