«Очень жаль, что разговор наш будет последний»

Высоко среди берез - бронзовые фигуры двух женщин. На их ладонях – солдатская каска. Окаменевшие лица вдов. Безутешная скорбь. Светлая память о героях... О тех, кто спас.

И те, кто погиб в первые часы фашистского нашествия, застигнутые врасплох среди мирного дня, и те, кто погиб в том невероятном отступлении, ничего не зная о будущем, и те, кто погиб под Берлином, уверенные в победе, за несколько дней до ее прихода, – все, кого мы теперь называем героями, они были такими, как мы. Мы привыкли к ним, стоящим на постаментах, бронзовым. А они были обыкновенными людьми. Живыми.

«Мама! На отдыхе я. А поэтому есть время с тобой поговорить. Очень жаль, что разговор наш будет последний. Хорошо бы ты это письмо никогда не получала, а дождалась бы меня. Я напишу его и буду носить на груди, если убьют, хоть и запоздало, но все же мы с тобой, как раньше, вдвоем потолкуем.

Я ушел на время от вас. Ты не плачь, мама! Я тебя только прошу о сыне – об Алешке. Ведь у него тогда и отца не будет. Погладь ты его по головке, сказку ему расскажи и за меня поцелуй.

Ты не плачь, мама. Я не умер, а ушел от вас, мама, как многие ушли, такие же, как я. Ушли мы в борьбе за народ, сметая с земли варварство, рабство. Ушли за будущее светлое не только нашего, но и всех народов земли.

Мама, вот кончится война, подлечит глубокие раны страна, и снова вольготно народ заживет. Глядишь, и мой Алик школу кончит, на машиниста учиться пойдет.

Стройте, живите, трудитесь, учитесь, и, если вы нас хотите почетней почтить, в короткое время дружнее разбейте врага и раны войны залечите, для всех счастливую жизнь создайте...

Прощайте, Алик и мама! Обоих крепко целую. Я засиделся. Иду отдыхать. Товарищи мои – чудо-воины спят.

Ваш Яблочкин Павел».

Павел Яблочкин погиб 25 апреля 1945 года.

Пропитанное кровью, это прощальное письмо было доставлено матери...

Им хотелось жить. И уж коли в землю лечь, то не безвестно и безгласно. Хотя бы письмом-завещанием продлить себя, напомнить о себе.

Я живой!

Я знаю человека, который стоял у братской могилы в тенистой аллее перед бронзовым солдатом с автоматом в руках. Они стояли друг против друга, молодой, стройный, сильный солдат – и внизу, у постамента – инвалид, отнюдь не бравый, погрузневший, не ровесник солдату, а скорее его отец...

Потом в сельсовете мужчина попросил списки тех, кто похоронен в братской могиле. Он вспоминал фамилии парней, с которыми воевал, которые погибли тут рядом, под хутором Саги, у украинского села Раденского. Отсюда после того боя в сорок третьем в Бродокалмак отправили матери похоронку и на него.

Мужчина отыскал свою фамилию и сказал председателю сельсовета, чтобы ее вычеркнули. «Это я», – сказал мужчина. «Как вы?», – недоуменно переспросил председатель. «Ну, я, живой». Председатель подумал, хотел было вычеркнуть три слова «Севастьянов Николай Михайлович», но не вычеркнул, а написал против фамилии коротко: «Жив».

Николай Михайлович торопился на самолет, и тут на счастье – такси. Молодой шофер охотно взял в город обратного пассажира. Когда выехали на шоссе, Николай Михайлович спросил:

– Сынок, хутор Саги знаешь?

– Знаю, а что?

– Давай завернем, хоть на минуту.

То место Николай Михайлович нашел сразу. Бой 16 декабря 1943 года... Он лежал на песке, рядом горел танк. Шел редкий снежок. И сейчас здесь песок, только сосенки растут. А там, где торчала печная труба, – дом среди деревьев. Увидев «Волгу», вышел со двора старик.

– Не помнишь ли, дедушка, в войну тут был бой?

– Как не помнить, помню. В погребе мы сидели. Тут танк стоял. И там, и там. Когда наши пришли, стали своих собирать. Из танков вытаскивали обгорелых. И схоронили всех вместе. А танки потом еще долго стояли.

– Один из них был мой, – сказал Николай Михайлович.

Иногда ему самому не верится, с ним ли, не с кем ли другим все это случилось… Кажется, повторись все сначала, никаких сил не хватило бы пережить это. Где уж молодым, тому же шоферу-таксисту, представить весь ужас войны. Самому кажется, что это было за пределом, в другой, в первой жизни...

Танкист довез Николая Михайловича до аэропорта и наотрез отказался от платы.

– Таких, как вы, вообще надо возить бесплатно, – сказал он и попрощался...

Между жизнью и смертью

Не знали дома, как однажды возвращался к жизни Михаил Александрович Киприянов.

Уставшие санитары положили с краю в ряду последнего погибшего и ушли в палатку полевого госпиталя, к раненым.

Ночью начался дождь. Крупные его капли барабанили в брезент палатки. С рассветом дождь прекратился. Санитары вышли похоронить товарищей.

...Он лежал без памяти, но что-то неясное беспокоило его. Оно, холодное, падало на его щеки, проникало под одежду. Из-за этого он и очнулся. И уже настолько пришел в себя, что понял: это дождь. Но ни говорить, ни двигаться солдат не мог.

Рядом он слышал русскую речь и осознал: не плен. Он лежал и смотрел в высокое небо, не думая ни о чем, не чувствуя ничего. Он даже не мог вспомнить, как днем рядом взорвалась бомба, и все скрылось во мраке.

А там, в далеком тылу, – чувствовало ли ее сердце, что любимый муж в ту ночь был на грани жизни и смерти?

Утром подошли санитары. Кто-то заметил: будто живые глаза... «Быстро в палатку!», – распорядился старший.

Так Михаил Киприянов вернулся к жизни. Потом он воевал до победы, войну закончил в Берлине.

«В дымящемся Берлине мечтал он о туманном летнем утре на озере Сугомак или Увильды. Так хотелось домой, на благодатные озера, на рыбалку с горячей, с костра, ухой на берегу. Видел себя на вершине гор Сугомака и Егозы. До щемящей душевной боли вспоминались росные, пахучие травостои уральских покосов и еланей», – писал о нем Виктор Казаков из Кыштыма.

А после войны Михаил Александрович еще четверть века проработал на заводе электросварщиком.

В то дождливое утро под Ельцом остальные из тех, кого подобрали санитары, не вернулись домой. Их похоронили в братской могиле. И мы, их потомки, несем им сейчас живые цветы.

«Когда мы встретимся после войны…»

Час, второй, третий читаю письма Ивана Даниловича Накоскина домой, ответные письма его жены Натальи Лукиничны, сыновей Вовы и Леры – на фронт. Писем много. Они аккуратно сложены в несколько толстых папок. Почти все письма из дому сохранил Иван Данилович на фронтовых дорогах. И Наталья Лукинична берегла почту мужа.

Стандартный листок. Карандашные строки. Штемпели. Рисунок: в глубоком окопе солдат угощает товарища табачком. Где, когда написано это письмо?

«Здравствуй, Ната! Ты не можешь представить, как я скучаю о вас. Часто думаю о будущей встрече с вами. Вот уж тогда мы повеселимся! Начнется жизнь снова. Ведь нам, фронтовикам, придется снова привыкать к культуре. Попасть из леса, из землянок, в хорошую обстановку, кушать не из котелка, а с хорошей тарелки, спать на просторной, мягкой и чистой постели – к этому не сразу привыкнешь. Здесь и кушаешь, и спишь, как попало, и все время держишь себя в каком-то напряжении. Может быть, поэтому никакие «городские» болезни нас не берут».

«Спасибо тебе за то, что ты ждешь меня».

«Ната! Нас с тобой разделяют тысячи километров. И я тебя, кажется, еще сильнее люблю, мою дорогую Натку. Скучаю о тебе, моя милая. Скучаю о детях сильно. Ты спрашиваешь, что я поседел. Ну, конечно, немножко есть. Ведь годы-то к тому подходят. Таких, как я, здесь немного. А больше все молодые. Ну, спи, моя дорогая».

На открытке – рисунок. Поле боя. Атака. Медсестра, перевязав солдата, поит его водой из фляги. На штемпеле: Челябинск, центр, 15 февраля 1943 года. Иллюстрация к войне. Для тех, кто ждал вестей с фронта. И Наталья Лукинична, наверное, всматривалась в рисунок, гадая, как там ее Иван, не ранен ли тоже...

Время было такое. Открытое, исповедальное. В душе бойца мужество и отвага совмещались с чувствительностью и даже сентиментальностью. Когда смерть рядом, когда жизнь отмеривается секундной стрелкой, нечего таить и беречь про запас, до лучших времен, хочется все высказать, даже и самое сокровенное. Поэтому стихи были в ходу. Их складывали и те, кто, казалось бы, никогда не обнаруживал склонности к поэзии. Время было такое. Суровое и нежное…

«Эх, летел бы же я домой с вокзала, когда приехал бы с фронта!.. Бегом бы бежал. Подходя домой, встретил бы тебя. Наверное, взял бы на руки и понес. Я часто вспоминаю, как мы с тобой встречались раньше, какие это были счастливые минуты. Вот такие же минуты счастья будут, когда мы встретимся после войны».

Годы разлуки, тревог, ожидания. И уверенность в том, что после войны всех ожидает светлое счастье. Только бы дождаться того часа. Только бы победа. И тогда уже ничего не может помешать счастью. Разве есть еще что-то, кроме войны, что мешает быть счастливым?

Конечно, не все так просто, как тогда казалось. Но, в общем-то, все правильно, из всех бед самая большая – война.

«Слава досталась живым, но в большей мере она принадлежит погибшим»

Этот монолог, уже через годы после войны, написал старый солдат Александр Орлов. В заголовке поставил слово «Память». И добавил в скобках – «Ночь ветерана».

Монолог ветерана нельзя читать без слез.

«Прошло уже много лет, но до сего дня нам снятся старые фронтовые друзья. Мы вновь встречаемся с ними в блиндажах и окопах, пропахших порохом и кровью. Мы вновь сидим у комелька – в простреленных касках, с рыжими пятнами на бинтах и гимнастерках...

И мучают нас боли старых ран...

Взрыв перед бруствером, я оглушен и ослеплен. Земля, как палуба корабля, уходит из-под ног. Я сжимаюсь, чтобы спрятаться от смерти. Стальные жала осколков вонзаются в меня. Взрывная волна поднимает меня и с размаху бросает на дно окопа. Все мое тело пронизывает боль. Я уже не я. Все исчезает...

Из небытия возвращаюсь к жизни ощупью. Но в глубине сознания вновь рвануло резкой болью... и я просыпаюсь.

Долго лежу опустошенный. За окном, как немецкие ракеты, вспыхивают отсветы фар, треск мотоцикла разрывает тишину пулеметной очередью. Стараюсь схватить ускользающую мысль: что это?».

Большая прожита жизнь. И вот последний рубеж – старость.

Как трудно представить ветерана бравым солдатом – веселым, здоровым, сильным!

«Я вижу это, как в замедленной съемке. Я бегу и бегу рядом с товарищами. И мечется, бьется мысль: только бы успеть, только бы не упасть. Все в дыму, в грохоте, в криках. Кто-то падает рядом. Еще кто-то. Бегу вперед. И вдруг взрыв.

Вот и конец... Падая, я краешком глаза вижу бегущих в атаку. Но, чувствую, испуганно бьется сердце...

...Открываю глаза. Боль где-то рядом. За окном тарахтение автобуса. Уже утро.

Я часто прихожу на площадь к памятнику погибшим солдатам. Всматриваюсь в имена своих товарищей по оружию. Они погибли, падая под пулями в атаках, засыпанные взрывами в блиндажах и траншеях по снегу, тонули на переправах, валялись в бреду на госпитальных койках...

Слава досталась живым, но в большей мере она принадлежит погибшим».

Старость еще никого не украсила. Уходят силы, горбит накопившаяся усталость, слабеют ноги, тускнеют глаза. И обнаруживается несвойственная прежде обидчивость.

И только воспоминания о юности поддерживают старика. Он был дерзок и смел. Он умел рисковать. Был красив и строен. И сводил с ума женщин. Жадный к работе, он мог дом поставить и построить завод. Он мог постоять за себя. Защитить семью, свой дом, село и город – свою Родину.

И это все он совершил.

Соверши и ты. А потом – суди.

Вылиты в чугуне родные фамилии

Как-то я приезжал в село Кузнецкое. В сквере у старой церкви, среди высоких кустов желтой акации – бронзовый бюст дважды Героя Советского Союза Василия Архипова. А рядом, на широкой полосе жести, на размашистой ее дуге, на красном ее фоне – фамилии односельчан, не вернувшихся к берегам озер Большие и Малые Ирдяги. Сколько же тут фамилий? Много, очень много. Не восемь. Не восемьдесят. А восемьсот. Восемьсот мужиков, выросших в этом благодатном краю, война разметала – как и не было. Имена некоторых где-то там, на западе, хранят обелиски. Иные и вовсе пропали...

Я подумал: один из Архиповых дважды Герой. А другие? И другие – герои. 20 Архиповых погибли на войне. Не вернулись 58 Беспаловых, 28 Куренковых, 33 Маркиных, десятки Бакановых, Булаевых, Дмитриных, Ершовых, Зайцевых, Малевых, Назаровых, Плаксиных, Соломатиных, Тарасовых...

Нет, это невообразимо... 800 мужиков из одной деревни ушли и не вернулись…

В моем родном селе в Донбассе, на главной улице, у клуба, тоже выставлены фамилии, вылитые из чугуна на местном заводике. Под фамилией отца – еще пять однофамильцев.

А еще здесь имена тех, кто освобождал село. То полностью – фамилия, имя, отчество. То инициал. То вовсе без инициалов. А ниже – еще две фамилии, высечены позднее. Значит, отыскались.

Кто-то приезжает в мое село поклониться братской могиле. А многие и не подозревают, что на главной улице моего села вылиты в чугуне родные им фамилии...

Михаил Фонотов, фото из открытых исмточников