– Николай, понимаю, заголовок «Поговорим о бабах» выглядит грубовато. Но зато, согласись, – сочно.

– И это в моем духе.

– Надеюсь, во-вторых, что нам, тебе и мне, в нашем возрасте, приличествует поговорить о бабах как бы чуть-чуть со стороны и, может быть, чуть-чуть с высоты. И третье. Среди нас, мужиков, считается не мужицкой болтливость в разговоре о женщинах. В глубокий интим мы обычно никого не впускаем. И все же я надеюсь, что мы найдем нравственную грань, которая позволит нам быть откровенными.

Тайна непостижимости

– Николай, у тебя есть стихи про стеклянную женщину, выставленную в Дрезденской галерее.

Стреляли кнопки где-то сбоку,

Внизу поскрипывала ось,

И видел я, подобно богу,

Впервые женщину насквозь.

Скажи, будь добр, женщина – тайна? Была и есть?

– Для меня, конечно, тайна. Я всегда считал, что женщина на голову выше мужчины. Есть опасность, что она может тайной и остаться.

– А в чем опасность?

– Она может так и не раскрыться. И мы ее так и не узнаем. Но и раскрыть ее – труба дело.

– И так плохо, и так не лучше?

– Да. Все-таки раскрывать до конца не надо.

– А в чем тайна?

– В чем тайна? Черт его знает... Чужая женщина вызывает чувство ее непостижимости. 

– А что, и в самом деле женщина главнее?

– Я думаю, да. Мужчина слишком примитивен, чтобы быть главным. Он – придаточный, прикладной.

– Может быть, так теперь принято говорить?

– Нет. Я иногда думаю: не дай бог родиться женщиной. Это ужасно тяжелая участь. Хоть и почетная.

– Почет-то в чем?

– А в том, что она может рожать детей. Носить их в себе, рожать, потом кормить своим молоком.

– А кто это так уж ценит?

– Я ценю.

– Лев Толстой сочинял романы, а его жена рожала детей. Кто Лев Николаевич и кто Софья Андреевна?

– Я приведу пример Виктора Астафьева. Без Марии Семеновны Астафьев – никто. Голый талант. Порядок в доме наводила она.

– А я все-таки за равенство баб и мужиков.

– Не думаю, что ты прав. Не может быть равенства. Женщина по всем параграфам выигрывает. По всем.

– Прости меня, Николай, но так мы унижаем женщину. Мы даем ей любить примитивных, как ты говоришь, мужчин. Мы-то любим ее такую хорошую, а оставляем ей что? Таких примитивных, как мы.

– Ничего лучше нет.

– Бедная женщина.

– Да, бедная. Ей не повезло.

Любил и недолюбил?

– Николай, ты успешен у женщин?

– Как тебе сказать? Я не какой-нибудь там ходок. И это никогда не было гвоздем или стержнем моей жизни. Но, судя по всему, женщины ко мне относились хорошо. Хотя я практически не пользовался этим. Это слегка льстило, и не более того.

– И у тебя нет такого чувства, что недолюбил и уже ничего не поправить?

– Недолюбил... У меня нет большого опыта. Я и не знаю, что такое вылюбиться сполна. Когда я женился, скажу тебе, у нас не было какой-то немыслимой любви, когда люди, вроде бы, теряют головы и так далее. Все было спокойно. Но если снова выбирать, я бы выбрал жену. Почему? Мужчина – эгоист. И я в том числе. А у нее, у жены, я, как у бога за пазухой.

– Ты хорошо устроился?

– Пожалуй, что так. Я, хоть и эгоист, но у меня нормально и с чувствами, и с другим... Я к жене хорошо отношусь, и она ко мне так же.

– Но ты видишь и недостатки жены, и ее положительные качества.

– Вижу, конечно. Особенно свои недостатки вижу. Я всегда отношусь к себе очень жестко. И даже в стихах подтруниваю над собой. К сожалению, я не являюсь, как говорится, примером для подражания.

– А горячей любви не было?

– Нет.

– Не сходил с ума?

– Нет.

– Не терял голову?

– Нет.

– И ни о чем не жалеешь?

– Нет. Ну, посмотри – по телевизору. Эти звезды... Красивые. Красивее не бывает. Но какая это любовь, если они выходят замуж дважды, трижды и так далее? У этого, у битлса, шестая свадьба, у Круза – седьмая...

– И что? У Максима Дунаевского было семь жен, и никто из них не в обиде.

– Вот-вот... Чистая физиология.

– Физиология – плохо?

– Ну, да, конечно, одну тайну, какую-нибудь Бритни Спирс, разгадал, она ему уже не интересна, а другая – пока еще тайна...

Куда смотреть ей и ему?

– Николай, хочу для затравки привести тебе высказывание Сент-Экзюпери: «Любить – это значит смотреть не друг на друга, а смотреть вместе в одном направлении». Что скажешь?

– Я с ним согласен. Смотреть в одном направлении... Это единая цель. Но жизнь, она противоречива. У одного знакомого поэта и жена стала писать стихи, и теперь они пишут в четыре руки, и дышат в унисон, и все у них душа в душу. У меня не так. Я рад, что у меня в семье никто больше не пишет. Я занят своим делом. И все. Остальным в семье, может быть, это не интересно. Ну и что? Никакой трагедии нет. Нет полного совпадения и не надо.

– Но в основе любви, а точнее сказать, совместной жизни лежат, наверное, какие-то мировоззренческие вещи. Если не совпадают взгляды на жизнь, не сходятся нравственные качества, люди скорее возненавидят, чем полюбят друг друга.

– Да, конечно. В своей бабе я не нахожу ни подлости, ни воровства, ни лени. Надеюсь, и она во мне. Это в основе.

– Наверное, мы нащупали что-то очень важное, может быть, главное. Все начинается с внешнего импульса, а утверждается внутренней сущностью двоих.

Линия талии, линия бедра...

– Николай, а что для тебя женское тело?

– Ну, ты уже совсем...

– А что совсем?

– Тут я тебе ничего не могу сказать.

– Не можешь? Тогда скажу я. Вслед за тобой я спрошу: «Кто задумал в виде амфор этих женщин за окном?». И мне в женском теле невероятны линии. Допустим, вогнутая линия талии, которая круто переходит в выпуклую линию бедра... Я могу только сказать, что эти «лекала» не оставляют меня равнодушным. Будоражат. Я не могу оторвать от них глаз. В то же время понимаю, что это всего лишь наркотическое наваждение. «В этом ничего там нет». Женщины, я думаю, тоже видят эти линии, но скорее недоуменно, чем с возбуждением. 

– У тебя подход эстетический.

– Нет, прости, эстетики тут очень мало. Тут другое. Осторожно назову слово «желание».

– Скорее всего, духовность.

– Духовность? Когда наступит апрель, и женщины сбросят с себя зимние одежки, тогда...

– Ты не путай. Начинается с эстетики, а потом переходит в физиологию.

– Эстетика – это красиво, а физиология – пошло. Да? Неприлично?

– Ни в коем случае. Скорее, возвышенно. Ты же не самец, у которого сразу возникает определенный интерес...

– А быть самцом – это плохо?

– Почему плохо?

– Быть – вульгарно, а не быть – ужасно...

Донжуанские курсы

– Николай, хочешь еще цитату? Из Виктора Гюго. «Первый симптом любви у молодого человека – робость, а у девушки – смелость». Мне кажется, тонко замечено. Но Гюго мне понадобился, чтобы спросить у тебя о другом. Ты проходил «курсы» любви?

– Курсов я не проходил. Я вырос в деревне, среди людей малограмотных. Там нечему было учиться. Потом четыре года в армии я женщин вообще не видел.

– Прости, но, как ни сложилась жизнь, «курсы» любви проходят все. Каждый подросток, как может, постигает ее азбуку и прописи. И не по какой-то теории, а на практике, методом проб и ошибок.

– Так что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал?

– Нет, того, о чем ты подумал, не надо. Но когда ты понял, что есть искусство ухаживания, что женщину на свидании надо, грубо говоря, забалтывать, что женщина требует комплиментов, лести, что женщина, наконец, требует денег? Ну, хотя бы на билет в кино. Я уж не говорю про цветы, про театры и рестораны.

– Я тебе скажу, что вот этого я никогда не знал и до сих пор не знаю. И никогда не пользовался этим.

– Это хорошо или плохо?

– Я думаю, хорошо. Хорошо, что не пользовался этим арсеналом.

– Но представь себе, что парень и девушка на первом свидании идут по аллее. Она молчит. И он молчит. Слова из себя не может выдавить. Ей, вроде бы, положено молчать. А ему? На чьей совести это неловко затянувшееся молчание? Я думаю, рано или поздно парень должен уразуметь, что в таких случаях следует не искать какие-то умные слова, а говорить что угодно. Глупости, ерунду, неважно, что. Только не молчи.

– Это спорно и сложно. Например, можно ходить часами и молчать. Ходить, взявшись за руки. Без всяких слов.

– Потом – да, можно и молчать, но не на первом свидании, не при знакомстве.

– А другой старается чирикать, стишки лепетать. Чего я, кстати, в молодости никогда не делал.

– И не надо говорить, что девушка красивая? Что надо ей подарить цветок?

– Я тебе скажу, что грубость, она тоже разная. Иногда как раз грубость выказывает, что человек влюблен. Это сидит в мужиках – не дай бог показать себя слюнтяем.

– Не тот ли это случай, когда женщину надо пожалеть за то, что мы такие примитивные. Как гориллы.

– Я не защищаю мужиков и себя не защищаю. Но это у нас есть – не показать бы свои чувства, спрятать их. Так мы воспитаны. На манер отцов. Стыдно, если кто-то увидит, что я нежен и ласков с женщиной.

– Но в каком-то возрасте мужик должен понять, что такая, не спрятанная любовь не унижает его, а украшает. Пусть другие думают, что хотят, а ты знай свое.

– Да, нас дурно воспитывали по отношению к женщине. Но давай возьмем – кого? Ну, Тараса Бульбу. Он как мужик груб, но у него свои обязанности. Он садится на коня и едет колотить ляхов или турок. Это его работа. А вернулся с войны – баба стаскивай с него сапоги, мой ему ноги, наливай чарку... А сегодня мужик кто? Я с удовольствием голосовал бы за женщину-президента. Они нас умнее. Но не пускаем мы их.

– Конечно, можно избрать и женщину. Кстати, если бы женщины захотели, они давно избрали бы, ведь их больше нас. И я с удовольствием голосовал бы за нее, при одном условии: чтобы она «неработающей» женщине-домохозяйке с двумя-тремя детьми платила бы столько, сколько работающему мужу. А то и больше. Потому что нет ничего важнее истинно женской работы. Что дают обществу мужики? Хлеб, машины, кирпич и всякие другие вещи. А бабы дают людей. Баба – воспитательница человечества. У нас же все сводится к тому, чтобы отлучить женщину от ее великого предназначения и прикрепить к какому-нибудь мужскому делу. 

 

«Хочу в матриархат».

– Михаил, я согласен с тобой. И тем не менее сохну по времени матриархата. Считаю, это было лучшее время на планете. И не против, чтобы он снова вернулся.

– А он не вернулся уже? То-то ты свою жену называешь «моя матриархиня». Нет, матриархата я не хочу. Я хочу, чтобы мужчина и женщина стояли рядом и смотрели в одну сторону.

– Этого не позволит наш эгоизм.

– Не пойму, почему ты так нажимаешь на мужской эгоизм. Как я могу обвинить в эгоизме своего отца, который ушел на войну и отдал свою жизнь за родной дом, за родную землю? Но, к сожалению, умирать можно только один раз. А если остался жить, то – эгоист. 

– Это эгоизм наживной. Не врожденный. Это такая болезнь, которая просыпается в определенной среде. Вот и ходит он гоголем, хотя ничего из себя не представляет.

– Прости, но мужику и положено ходить гоголем.

– А с какой стати?

– А посмотри на петуха.

– На петуха! Правильно. Хороший мужик. Но сегодня дошло до того, что куры несутся без петуха.

– Дело не в эгоизме. Мы с тобой как женились в свое время? Ни крыши над головой, ни очага, ни кола ни двора. Шестьдесят рублей зарплаты и все. А кавказский человек сначала все для жизни с женой добывает, а потом женится.

– То-то и оно. Деваться нам некуда, кроме как метаться между собой и женщиной.

– Но учти, если люди доживут до времени, когда женщины смогут рожать без мужиков, они от нас избавятся.

– Это будет катастрофа. Человечество погибнет. Бабы не смогут жить на земле без мужиков. Выродятся. Так же, как мужики без баб.

– Согласен, оба важны, и мужики, и бабы. Пятьдесят на пятьдесят.

Михаил Фонотов